Мама открыла дверь и удивилась:

– Ты что, вернулась?

– Планы изменились, — сказала Таня.

Она разделась и пошла к себе, села на стул и стала смотреть на спящего Кирюшу. Поправила ему одеяльце. Сын открыл глаза и улыбнулся. Она взяла его на руки и прижала к себе. От мальчика пахло молоком и тем самым необъяснимым запахом младенца, слаще которого нет на свете. Таня улыбнулась — стало немножко легче. Чуть отступили обида и боль. «Прорвемся! — подумала она. — С кем не бывает!» В конце концов, у нее есть самое главное — сын. А все остальное — мелочи жизни.

Верка

Начальник колонии устроил Верке свидание. Ворчал, что не по уставу, что просто пожалел. Про деньги, видимо, забыл.

Сказал, что сейчас приведут заключенного Гурьянова. Верку трясло, как в лихорадке.

Привели Вовку. Она вскочила со стула и бросилась к нему, он отстранился.

– Чего задумала? — грубо спросил он. — Не будет никакой свадьбы. Езжай в Москву и устраивай свою жизнь.

Верка внимательно посмотрела на него и тихо сказала:

– По-моему будет. Не уеду. И завтра нас распишут.

– Дура, — отозвался он.

 — Ты просто набитая дура. Калечишь свою жизнь. Не ведаешь, что творишь.

– Ведаю, — прошептала Верка и сделала шаг к нему и положила голову ему на грудь."

"Вовка стоял как каменный, но не оттолкнул ее. Она крепко к нему прижалась и услышала, как часто и гулко у него бьется сердце.

Назавтра начальник зоны их расписал. Разрешил остаться в комнате для свиданий. Теперь у них была куча времени. Целые сутки! И эти сутки равнялись целому веку счастья.

Лялька

Нет, письма приходили. Редко, но приходили, и даже была пара звонков, пустых и коротких — Игорь все время повторял, что это очень дорого.

Лялька теряла все слова и тоненько подвывала в трубку. Чувствовала, что он злится.

– Мне здесь хуже, чем тебе, — объяснял Игорь. — Труднее.

Лялька понимала. Конечно, понимала, но ей казалось, что утешать должен Игорь. Или, по крайней мере, давать какую-то надежду. Словом, и она, и он ждали друг от друга совсем другого — слов и утешений. После звонков Игоря Ляльке становилось еще хуже. Да и письма сделались постепенно суше и раздраженнее. В отъезде ей было в очередной раз отказано, как всегда, без объяснения причин.

Хотя все понимали, что дело в отце, точнее, в его бывшей работе и дурацкой форме №2. Господи, тоже мне, носитель секретов государственной важности! И смех и грех. Но факт оставался фактом — и отец, и Лялька сидели в глубоком отказе.

Лялька ездила к свекрови — так она называла маман своего возлюбленного. Та ходила по дому в черном пеньюаре, рассеянно роняла пепел на ковер и капризным голосом давала указания домработнице.