Круминьш действительно побоялся взять с собой наркотическое зелье и провезти его через границы и поэтому чувствовал себя не очень хорошо. Он прошел мимо Дронго и Балодиса, сухо кивнув им в знак приветствия."

"— Кого имел в виду Меднис? — поинтересовался Дронго.

— Не знаю, — икнул Балодис, — извините, но я пойду в туалет. Извините.

Он пошел дальше. И неожиданно обернулся.

Взгляд у него был достаточно ясный. Вздохнув, он неожиданно твердо сказал:

— Жуткая история. Кто мог подумать, что убьют нашу Лилю? Между прочим, завтра вечером приезжает Зитманис. Ему разрешили вылететь в Севилью. Он организует доставку тела домой, в Ригу.

Балодис повернулся и уже более твердым шагом пошел по коридору.

Дронго вернулся в комнату, оделся, стараясь не разбудить Ингрид. На часах был уже второй час. Ингрид мирно спала. Он поцеловал ее, и вышел в коридор. Она поставила его обувь в шкаф. Он открыл шкаф и достал свои туфли. Посмотрел на ее туфельки. У этой девочки хороший вкус. Сегодняшняя обувь «Прадо» и вчерашняя от Гуччи производили хорошее впечатление. Он поправил обе пары и улыбнулся. Затем вышел из номера.

Вернувшись в свой номер, он переоделся. Заснуть все равно сегодня не удастся. Интересно, что именно знал Меднис. Нужно будет с ним поговорить. И конечно, все уточнить у Руты Юльевны. Кажется, разгадка убийства Лилии Омельченко уже близка.

Он надел тенниску, брюки. Сегодня синоптики обещали до тридцати восьми градусов в тени.

Будет достаточно жарко. И еще не закончилась магнитная буря.

Ровно в три часа утра вся группа была в холле отеля. У всех были заспанные, со следами усталости лица. Но все понимали, что сегодняшняя съемка чрезвычайно важна.

Автобус подали точно по графику. Во время движения к окраине города, где должны были состояться утренние съемки, на набережной, Дронго обратил внимание на небольшой памятник. Он поднялся и подошел к Гарсиа, клевавшему носом.

— Кому этот памятник, сеньор Гарсиа? — поинтересовался Дронго. — Мне кажется, это скрипач или музыкант.

— Да, — сразу проснулся Гарсиа, — это памятник великому Моцарту. В Севилье его очень любят.

— Вот такое региональное местничество, — обрадовался Дронго, — как это здорово. В этом прекрасном и солнечном городе любят композитора, который олицетворяет не просто человеческий гений, а вечную молодость и оптимизм.

К половине четвертого они прибыли на место. Всем подали горячий кофе, и через десять минут работа началась. Дронго смотрел на Ингрид, понимая, что ей особенно тяжело. Но она работала наравне со всеми. Подъехавшие на съемку французские фотографы были очень довольны.