В представлении Лины именно маленький мягкий диван являл собой символ городского комфорта, и, обставляя дачу, она постаралась максимально избегать всего, что напоминало бы атмосферу ""скворечника на шести сотках"": здесь вообще не было ни одного старого предмета, выживаемого из городского жилища в связи с немодностью или ветхостью, вся мебель, посуда и даже постельное белье покупалось новое, специально для загородного дома.

- Как вы здесь оказались? - спросил я, слегка отдышавшись и разглядывая дачницу, которая оказалась красивой крупной женщиной лет тридцати с небольшим.

- Я вас узнала, Андрей Михайлович. Степан говорил, что вы - его сосед, показывал ваш дом, и я понимала, что вы поехали именно сюда. Я видела, что вы очень больны, и знала, что дома у вас никого нет, и случись что - вам никто не поможет. Вы, наверное, не замечаете, сколько времени у вас уходит на самые простые действия. Я как раз успела одеться, запереть дом и дойти.

Во как! Оказывается, в славе есть и свои плюсы, и свои минусы. Вот уж расскажет она завтра своим московским подружкам, как знаменитый Корин явился домой обоссанный и обгаженный.

Интересно, сильно от меня разит? Я-то, похоже, уже принюхался, запаха не чувствую, а как она?

- Как вас зовут? - спросил я слабым голосом.

- Елена.

- Спасибо вам за заботу, Елена, идите домой. Со мной все в порядке.

- Неправда. Почему вы меня прогоняете? Вам нужна помощь, это же очевидно.

- Вы врач?

- Нет, но...

- Тем более. Еще раз спасибо вам за заботу. Идите, пожалуйста, домой. Я хочу остаться один.

Она внимательно посмотрела на меня и внезапно кивнула.

- Хорошо. Если вам станет плохо - сразу же звоните, я прибегу.

Не стесняйтесь."

"Елена ушла, и, едва за ней закрылась дверь, я тут же пополз в ванную, сорвал с себя грязную одежду, запаковал в полиэтиленовый мешок, чтобы запах не проникал наружу, и сунул в ящик для мусора. Выбросить, выбросить! Даже если это отстирать до стерильной чистоты, я все равно не смогу больше ни видеть эти тряпки, ни тем более их надевать.

Потом я долго, мучительно мылся, борясь с тошнотой и головокружением. Потом рухнул в постель и зарыдал. Потом заснул.

Утром, посмотрев в зеркало, я понял, что дела мои неважные.

Спустившись по лестнице на первый этаж, я укрепился в этом мнении. Болело все, даже то, что, кажется, вообще никогда не болит, потому что там нет нервных окончаний. Болели даже волосы и ногти. Я попытался сделать завтрак, но после того, как на приготовление чая потратил почти час, потому что от слабости вынужден был присаживаться и отдыхать каждую минуту, я все-таки решил позвонить Степановой дачнице. Как ее? Елена, кажется.

Она примчалась тут же, трех минут не прошло.