И почему, когда говоришь правду, всегда выходит только хуже? Почему люди думают, что их правда правдивее, какую бы хрень они себе ни насочиняли?

— Можэшь зайти в магазын пагрэться, — прозвучало сзади, когда её снова передёрнуло и вообще стало поколачивать ознобом.

Это из цветочного пришёл Аббас, продавец или кто он там, брат хозяина? Все они в их дружной исламской семье братья. Только его не хватало!

Нет, Ирка ничего не имела ни против братьев, ни против ислама, ни против цветочного бизнеса, что чернявые парни держали по всему городу (Ирка даже не знала их национальность). Она была против, что этот джигит прохода не давал её соседке Машке, а той и восемнадцати ещё нет.

Черноглазый, чернобровый, жилистый, бородатый. Ему бы в октагон на татами, в бои без правил, в панкратион, а не цветами торговать и несовершеннолетним девчонкам мозги пудрить.

Один раз Ирка выволокла Машку за косу из его «Оазиса». Второй раз пригрозила, что спалит на хрен их цветочную шарашку, если он не отстанет от ребёнка. А потом павильон взял, и сам загорелся, когда там спал Аббас.

«Аббас, переводится как хмурый, строгий, суровый и любящий», — всхлипывала обиженная Машка, переплетая растрёпанную косу.

— Муюбящий, — ругалась Ирка. — Твоему Аббасу за тридцатник, его в Аббасии жена и детишки ждут. А ещё раз скажешь: «Ну и что?», пожалуюсь твоей матери, и отправит она тебя к отцу в деревню, мозги проветрить, — грозилась Ирка.

Но потом павильон чуть не сгорел, и Аббас сам отстал.

И хоть загорелось упавшее на обогреватель одеяло, Ирка точно была ни при чём, посматривал джигит на неё с тех пор с подозрением.

— Лопата есть, — сказал он с неопределённой интонацией, то ли утвердил, то ли спросил. «Вот сам и ешь свою лопату, — хмыкнула Ирка, — в своём магазыне», когда он добавил: — Я прыносить. Откопаэм.

— Мужики, погодите, а? Дайте я хоть ДПС вызову, — взмолился Воскресенский. Глянул на вновь зазвонивший телефон. Изменился в лице. Повернулся к хозяину дома: — Батя, всё порешаем с забором, не переживай. — Повернулся к Аббасу: — Спасибо, брат! — И потом только ответил.

— Ну и где ты? — спросила трубка мужским строгим голосом, который слышал даже притихший пёс. Воскресенский, видимо, случайно нажал громкую связь.

— Чёрт, пап… — выдохнул он, резко превращаясь из взрослого двадцатишестилетнего парня в малолетнего провинившегося пацана. — Я… Я в аварию попал.

Он закрыл глаза, сглотнул, видимо, ожидая выволочку.

— Так и знал, — разочарованно выдохнул отец. — Надо было самому ехать.

— Пап, я не… — начал Вадик, но тот уже бросил трубку.

Раздались короткие гудки. Иркино сердце сжалось: на Воскресенского больно было смотреть.

«Это всё я, я! — хотелось ей крикнуть.