— И чем дольше я с тобой говорю, тем больше пройдёт времени, прежде чем я их вызову…

— Может, я всё же домой? — как можно сострадательнее спросила Ирка, когда Воскресенский закончил разговор, но так и стоял, слепо глядя в мёртвый экран. Бровки домиком — это же похоже на сочувствие? — Тебе тут и так есть чем заняться, — показала кивком: из дома вышел хозяин помятого забора.

4

Хозяин помятого забора — дядя, чтоб его, Вася.

Василий Иванович Есаулов, отец Лёхи Есаулова, машинально отметила Ирка и предусмотрительно сдвинулась в тень, выскользнув из пятна света от уличного фонаря.

Как беглый зек, в телогрейке поверх майки, треухой шапке, с косматой бородой (и не скажешь, что приличный мужик, работает начальником какого-то цеха на Энергомаше) дядя Вася надвигался неумолимо, как айсберг на Титаник.

У Ирки с ним были свои счёты, вернее, не с ним, с Лёхой, которого Есаулов-старший ей всё в мужья сватал. Но с некоторых пор перестал.

Ирке было совсем не на руку, что Воскресенский въехал именно в его забор: с тех некоторых пор Ирка вызывала у дяди Васи стойкую изжогу, но Воскресенский сам не знал, что творит."

"— Никуда ты не пойдёшь, — приказал он, тоже после звонка и аварии пребывая не в лучшем расположении духа. — Будешь давать показания.

— У меня ноги замёрзли, и коленка болит, я могу подхватить столбняк, если её не обработать. Ты же не хочешь, чтобы я подхватила столбняк, — нагнетала она, ещё надеясь сбежать.

— Нет, не для того я тебя спасал, чтобы ты умерла от столбняка, — усмехнулся Воскресенский и не дрогнул.

— Я вон в том доме живу, с мансардой, — в последней надежде Ирка показала вверх по улице.

— Угу, охотно верю, — кивнул Воскресенский. — Я тоже во-о-он там живу, — выразительно ткнул он в сторону, типа пальцем в небо, хотя, насколько Ирка помнила, именно там, в одном из дорогих коттеджей, он и жил. — И что?

Ну, всё что могла, она сделала, дальше пусть пеняет на себя.

— У-у-у… — выбил дядя Вася из пачки сигарету, когда, подслеповато щурясь, Ирку узнал. — Тоже твоих рук дело? — Кивнул в сторону машины.

Ирка развела руками.

— Что значит тоже? Я что, специально?

Ответ ему был не нужен, что бы она ни сказала. Он покачал головой, по-солдатски в кулак закурил, прикрикнул на собаку — пёс, наконец, заткнулся, — предложил сигарету Воскресенскому, а когда тот отказался, крякнул:

— Зря! Я бы на твоём месте закурил, — глубоко жадно затянулся.

— Я просто шла домой, — упрямо повторила Ирка. — Домой. Шла. Я. Мимо. Меня из автобуса высадили. Замёрзла, поскользнулась, — она вздрогнула от холода, засунула в карманы озябшие руки.

— Угу… — ещё выразительнее крякнул и ещё глубже затянулся старый гусь, словно Ирка заслужила, чтобы её высадили, и чтобы замёрзла. И заболела. А ещё лучше умерла.