Надо быть полным дебилом, чтобы этого не понять, — Воскресенский упёр локти в колени, поскрёб щетину на подбородке и уставился себе под ноги. — И он будет полным, если разобьёт тебе сердце.

— Так что мне искать? — спросила Ирка, когда они взяли курс к земле.

— Вадим этого не знает и знать не должен. И никто не должен, — предупредил он.

— О, в этом можете не сомневаться, — застегнула она куртку.

Воскресенский кивнул.

— В качестве ремарки. Я никогда не изменял своей жене. Особенно когда она болела. Никогда. То, что слышал Вадик, было не тем, о чём он подумал.

Ольга видела, что он вернулся, что стоит, подслушивает у кабинета, и решила его смутить, начала стонать, скрипеть столом. Что это вовсе не безобидная шутка, я понял слишком поздно — он уже убежал, когда я открыл дверь. Это о фактах. А теперь к делу.

Он выпрямился. Застегнул пиджак на верхнюю пуговицу.

— Я обязан этой женщине тем, что моя жена прожила лишних три года. Ольга была донором костного мозга для неё. Мы очень долго искали донора, чудом нашли, с трудом уговорили приехать. И я согласился на все её требования, вплоть до смены гражданства.

В том числе, что возьму её к себе на работу. Я согласился бы и на большее, на всё что угодно, лишь бы моя жена жила. Клянусь, на всё. И думал, что именно так и сделал. Чего я не ожидал, что она окажется хитрее и найдёт самое слабое место моей жены.

32

— Что же она ей пообещала? — внутренне сжалась Ирка, не ожидая ничего хорошего.

— Что выносит нашего ребёнка, — выдохнул Борис Викторович. — И жена отдала ей свои яйцеклетки, которые сдавала ещё до химиотерапии. Я узнал об этом накануне её смерти. Пытался оспорить права другой женщины на биологический материал жены.

Но наши законы не совершенны: юридически это теперь её яйцеклетки. Ничего у меня не вышло.

— Так она беременна вашим с женой ре… — Ирка округлила глаза, но Воскресенский остановил её рукой, давая понять, что нужно дослушать.

— Я не смог забрать и даже не знаю, где она их хранит. Было пять соломин по три-пять яйцеклеток в каждой. Четыре соломины уже разморозили, в каждой выжило всего по одной яйцеклетке. Четыре эмбриона, четыре подсадки. Два выкидыша, одна замершая беременность, когда плод пришлось удалить, и предпоследний, четвёртый эмбрион тоже не прижился.

У меня остался один шанс. Одна соломина и последняя попытка.

— Простите, я не очень понимаю, раз четвёртый эмбрион тоже не прижился, значит, она не беременна?

— Она думает, что я этого не знаю, а я поддерживаю её иллюзию.

— Но зачем в принципе вашей нынешней жене чужие яйцеклетки?

— Потому что своих детей у неё быть не может, но выносить ребёнка теоретически она могла бы. В чём, честно говоря, я уже сомневаюсь, несмотря на уверения врачей.