А я все вглядываюсь до рези в глазах в эти резкие рубленые черты…

И несмотря на мрак, на рыжие всполохи огня, мне кажется, я различаю необычный светлый оттенок отросших волос на широком затылке.

Замирает, стоя боком ко мне. В этом длинном кожаном плаще. Чудится, что сам мрак сконцентрировался в огромной исполинской мощи мужчины, у которого тьма вместо крови по венам течет.

С ума схожу и демонов вижу…

— Не может быть. Это невозможно…

Всхлипом срывается с губ спустя долгое мгновение.

Всматриваюсь в линии, жажду, чтобы развернулся, чтобы я смогла видеть такие родные дикие черты, знакомый прищур светлых глаз, в которых изморозь голубоватых льдин отражается неведомым узором.

Сжимаюсь вся. Замираю в шаге от обморока.

И заветное имя тихо падает с губ:

— Иван…

Слезы градом катятся по щекам, текут по подбородку и шее, не знала, что их у меня осталось так много.

— Ваня… — тихим глухим шелестом.

Но он словно не слышит, будто замер где-то между мирами. Мертвецы ведь не возвращаются, только демоны.

И он пришел, как и обещал, чтобы проститься…

Едва заставляю себя сделать пол шажочка к огню, который обрисовывает могучий силуэт…

Когда-то я бы начала шептать молитвы от страха, от одного вида жутчайшего монстра, явившегося из иного мира, но… сейчас я просто молчу, впитывая в себя образ, ощущая его мощь, которой напитывается пространство вокруг меня.

Он сейчас похож на глыбу, застывшую у огня.

Щупальца страха опутывают нутро, но я как ненормальная тянусь к призраку и шепчу непослушными губами:

— Ваня… Ванечка…

Оборачивается, наконец, резко, стремительно. Словно очнувшись, а я…

Я…

Нет меня больше…

Лечу и разбиваюсь вдребезги, падаю в голубые айсберги, которые обжигают сильнее огненной магмы…

– Это не можешь быть ты… Нет… нет… Я сплю…

Шепчу, пока исполин медленно ступает в мою сторону, затапливает своей звериной энергетикой все пространство вокруг меня.

— Нет!

Кричу во все горло и срываюсь с места, лечу к дверям, чтобы убежать, чтобы выбросить из груди боль, которая выламывает, пробивает кости и полощет бритвой по сухожилиям, изламывая нутро ядом понимания, что живой…

Живой!

А я сейчас умираю.

Большие, сильные руки ловят меня и рывком прижимают спиной к литой груди.

Запах вереска и дождя сразу же добивает, обрушившись пониманием.

Он. Это… Он… Реальный.

Брыкаюсь как сумасшедшая, царапаюсь и кричу.

— Отпусти! Отпусти! Подонок! Как! Как ты мог?!

Плачу. Истерика накатывает, а он все держит на весу, оторвав мои ноги от пола, зарывшись лицом в мои спутавшиеся волосы, проводит по коже шеи носом и со свистом тянет воздух.

Зверь обнюхивает не иначе.

Борюсь, как раненная тигрица, и в какой-то момент Иван встряхивает меня так, что зубы клацают, разворачивает к себе и врезается вместе со мной в стену.