Вспорхнув с подлокотника моего кресла, кружится перед зеркалом в своих длинных юбках.

Длинные гораздо сексуальные коротких. Мне удивительно, что считается наоборот.

— А как мы объясним второго ребенка? — гладит себя по ещё плоскому животу.

— Не думай об этом, пусть Назар об этом думает.

Мы стараемся максимально избегать персонала в нашем доме, чтобы информация не утекала в сеть. Доступ сюда имеет только пара самых надёжных людей.

Чтобы максимально оградить Мию от назойливого внимания родни, прессы и сумасшедших, я сделал так как сделал — официально расторг наши отношения. Пиар команда постоянно делает всякие нереалистичные вбросы на эту тему, чтобы обесценить любую информацию, которую кто-нибудь пытается слить о нас.

Она хотела свободу, я как могу ей даю это.

Она хотела место, которое ее любит, мне кажется у нас получилось его создать. Мне даже кажется, что это место любит и меня тоже.

Двигая пальцами по планшету, дорабатываю эскиз.

Дочь, разложив на ковре камни, строит из них ""Стоунхендж"".

Нагребает несколько и высыпает мне на бедра.

— Самахани…

— Она опять щебечет на птичьем… — закатываю глаза.

Эва рано начала говорить, но… увы, не на русском!

— Это суахили. Она просит, чтобы ты обратил на нее внимание.

— Что тебе нужно? — глядя дочери в глаза, поднимаю бровь.

— Кукумба…

— Говори на русском, ребенок. Что ты хочешь от меня?

— Суахили для произношения проще, — комментирует Мия. — Его словно придумывал ребенок. Там практически нет звука ""р"". Она хочет объятий.

— Он не проще, просто ты учишь ее суахили!

— Учи русскому… — фыркает провокационно Мия.

Придется!

— Ты хочешь на руки?

Эва кивает, протягивая мне руки.

Поднимаю, усаживая на колени.

— Сиди тихо, я работаю.

Пытаюсь вернуть планшет в зону видимости. Но Эва поднимает большой гладкий малахит и пристраивает к моей глазнице.

В маму.

— Это какой-то твой проект? — уточняю я, не сопротивляясь.

Если сопротивляться, она расстраивается и плачет.

Девочки, оказывается, ужасные манипуляторши и тиранши. Но… как же очаровательно они это проворачивают!

Эва довольно кивает.

— Ндиё…

Я уже даже знаю, что это значит.

— Говори — ""да"".

— Папа! — неожиданно выстреливает она.

— Нет-нет-нет… ""Хан"", — исправляю я ее.

— Папа… — упрямо.

— Хан.

— Папа.

— Хан! — давяще поправляю очередной раз.

— Папа! — моей интонацией и растопыривая пальцы, словно собирается напасть как кошка.

— Хан… — смягчаю тон.

— Папа… — улыбается, хлопая ресницами.

Копия матери!

— Мия, как будет ""папа"" на суахили? Почему единственное слово, которое стоит говорить на суахили, мы говорим на русском??

— ""Баба""…

— Баба?! Нет уж. Пусть лучше ""папа"". Всё равно наша конспирация рано или поздно рухнет. По крайней мере, внутри круга Армановых.