Серьёзно? Она сейчас серьёзно?

Или… может… может, она не знает, что я отпираюсь от этого брака, не играя? Что я не хочу замуж за её сына?

Может, она думает, что всё происходящее — просто дань традиции, а на самом деле мы с Данияром — влюблённая пара?

Сёстры Данияра переглядываются, но ничего не говорят.

Я тоже лучше не буду говорить ничего. Иначе не сдержусь, а я всё же на чужой территории. И задерживаться тут не хочу.

Поэтому просто киваю почтительно матери Байматова, а его награждаю взглядом, в котором он точно прочёл “ненавижу” большими буквами.

В машине у него тихо, тепло и пахнет им же.

Кожей и цитрусом. Уже знакомый до дрожи запах, который теперь пропитал и меня саму. Я почти утыкаюсь в дверь, глядя в окно, руками держась за ремень безопасности, словно за спасательный круг.

Байматов не говорит ни слова. Даже не смотрит. И почему-то именно это — пугает ещё больше. После вчерашнего поцелуя и его фразы про мое поражение — он ничего больше не сказал. Ни вечером, ни сейчас. Словно решил для себя все.

Он молчит, а я горю изнутри от смеси страха, унижения, бессилия и злости.

Когда мы подъезжаем к нашему дому, я почти выскакиваю из машины, не попрощавшись, не обернувшись.

Только спешу вперёд, к родной двери, к родным стенам, в надежде… хоть на что-то.

— Папа! — кричу уже с порога. — Папа! Мама! Он меня… Он меня украл!

Отец появляется в холле почти сразу, строгий, подтянутый. В глазах напряжение. Мама выглядывает из кухни, бледнеет, когда видит меня.

Я подлетаю к отцу, вцепляюсь в рукав:

— Папа, ты понимаешь? Он меня увёз! Без разрешения! В багажнике! Это же похищение! Мы должны… мы должны обратиться в полицию!

Я почти захлёбываюсь словами.

Горло сжимается, в висках пульсирует бешено, дыхания не хватает. Я сдерживалась всё это время как могла, но сейчас, дома, меня просто прорывает.

Байматов тоже входит и замирает у порога. Склоняет голову перед моими родителями и молчит. Снова дань традиции? Да пошёл он вообще!

Ну ничего! Сейчас этот гад утрётся. Обломается со своими традициями.

Я хватаю отца за руку и смотрю в его тёмно-ореховые глаза. Мой папа меня защитит!

Но… Отец не говорит ничего сразу. Не бросается выгонять негодяя. Он только… смотрит на меня.

И в этих глазах напряжение и боль.

Такая… тяжёлая, глубокая. Как будто его разрывает изнутри."

"Он медленно садится на диван, смотрит в пол, руки сжимает, будто хочет что-то раздавить, удержать. Молчит. А потом… вздыхает.

— Мадина, — произносит он с надрывной мягкостью, от которой меня пробирает холодом до костей. — Ты же понимаешь… Всё совсем непросто.

— Что ты… что ты говоришь, папа? — хрипло говорю я, отступая на шаг. Потому что у меня сейчас ощущение, что меня под дых ударили. Сильно ударили.