Потом взгляд цепляется за тёмные стены, за полки с книгами, за боксерскую грушу в углу — и всё вспоминается.

Грудь сдавливает так, что я едва делаю вдох. Сердце на секунду замирает, а потом срывается в галоп.

Не приснилось, значит.

Все в реальности.

Ужас какой…

Вчера вечером я находилась в настолько пограничном состоянии, что даже сама не поняла, как заснула.

Казалось, ни за что глаз не сомкну, а потом раз — и темнота.

Сон был неглубоким, тревожным, но это был единственный способ не расплакаться. Или не закричать. Я свернулась на краю этой огромной кровати, подальше от центра, подальше от всего.

И теперь у меня под ногтями вдавленные полумесяцы, пальцы сжаты в кулаки, а в голове — глухой, злой звон.

В спальне я одна. Байматова нет. Но я слышу, как хлопает дверь где-то в доме. Звук шагов, и снова тишина. А потом открывается дверь комнаты, и появляется он.

Спокойный. Холодный. Снова без единой эмоции на лице. Только глаза смотрят с той самой, звериной, уверенностью, от которой я, как ни стараюсь, не могу не поёжиться.

— Доброе утро, Мадина, — говорит он негромко, глядя прямо мне в глаза.

— Я отвезу тебя домой.

Молча киваю, не в силах ни сказать что-либо, ни спросить. Только поднимаюсь, крепко сжав кулаки. Не дай Всевышний, он подумает, что я сдалась. Я просто… хочу уйти отсюда.

Я встаю с кровати и расправляю свою измятую тунику и джинсы. Не глядя на Байматова, иду к зеркалу и приглаживаю волосы.

— Где мои вещи? — смотрю на него в упор. Не дождётся, чтобы я глаза перед ним опускала.

— В машине уже, — кивает на окно, за которым, надо полагать, и стоит его машина.

— Ванная вот тут.

Он указывает на дверь из комнаты, которую я вчера и не заметила, потому что она отделана в цвет стены.

— Дома умоюсь, — складываю руки на груди. Не хочу провести тут и лишней минуты — хочу поскорее оказаться дома, под защитой отца. Он уж точно разберётся с Байматовым за это похищение!

— Как знаешь, — пожимает плечами Байматов и разворачивается к двери, кивая идти за ним.

Задержав дыхание, я иду. Хочу как можно скорее покинуть его комнату, ставшую мне на эту ночь тюрьмой.

Скорее оказаться дома, принять душ, чтобы вымыть из волос запах подушки Байматова — его запах, который въелся и теперь окутывал меня, словно облако.

Внизу, на первом этаже, нас встречают три женщины. Мать Байматова — её я вспоминаю по приёму и ещё две девушки лет семнадцати. Наверное, это его сёстры, уж больно похожи с самим Байматовым, только черты лица намного мягче.

— Здравствуй, Мадина, — сдержанно улыбнувшись, кивает мать Байматова. — Рады видеть тебя в нашем доме.