У него была напряженная спина, и глаза наверняка открыты. Рада вдруг поняла, что у нее щеки мокрые – заплакала, а сама не заметила.

Максим, конечно, тоже не спал. Спиной чувствовал, что жена плачет. У них давно была не любовь, а симбиоз. Он это понял, когда уходил к рыжеволосой Марине. Несколько месяцев другой жизни, идеальной, смешливая женщина с волосами, пахнущими яблочным шампунем, блины с вареньем по утрам, «а давай сходим в Пушкинский посмотреть на прерафаэлитов», светлая квартира, фарфоровые ангелочки на подоконнике. У других – развод, а у него – как будто бы операция по разделению сиамских близнецов. Он однажды смотрел по Discovery фильм о таких – молодые девушки, их разделили, все, вроде бы, успешно прошло, а они все равно в обнимку спят. Максим отчасти завидовал жене, что та может вот так тихонечко и без усилий всплакнуть перед сном."

"Так все запутано в современном мире, что мужская слабость – это вроде как сила. И у него не хватало сил проявить слабость, и он себя за это ненавидел иногда. У Максима был друг, который умел плакать. Солидный человек, под полтинник, серьезный бизнес, жесткость манер, жена, две любовницы, взрослые дети. И прекрасный редкий дар – он не стеснялся плакать, выпустить наружу то, что его мучило. Не пресловутая «скупая мужская» – нет, настоящие слезы.

Максим растерялся, когда это случилось впервые – приятель позвал его в бар, они заказали по двойному виски, закуски какие-то, и тот сначала вполне буднично рассказывал, как дочь застала его целующимся с любовницей, которая младше ее на три года – и не было ни агрессии, ни обиды на него, дочь растерялась просто, как будто бы снова стала маленькой. Любовница была неслучайная, встречались второй год, вместе и в Париж, и в Рио, и на Мальдивы, и даже в последнее время начали звучать какие-то осторожные «навсегда». Хотя приятель понимал, что женой эта девочка ему не станет, и не в законах социума, на которые ему плевать, дело. Просто девочка – как шампанское, а та, с которой делишь кров, должна быть как коньяк, который дает осторожное благородное тепло, а не веселый короткий хмель и иллюзию апреля.

В девочке всего чересчур – от длины ресниц до реакции на радость. И вот когда он увидел удивленное и расстроенное лицо дочери, в нем перевернулось что-то, и он вдруг почувствовал себя жалким. Как будто бы до того считал себя игроком, и вдруг в один момент понял, что на самом деле он – фишка. Играют обстоятельства, гормоны, социальные схемы, а он унылым петрушкой скачет по клеточкам игрового поля. Приятель рассказывал без драматизма, даже шутил, и Максим не сразу заметил в полутьме бара, что тот плачет. А когда заметил, почувствовал себя так, как будто бы застал его за чем-то постыдным, интимным, не предназначенным больше ни для кого.