Главное – перетерпеть эти первые минуты, дождаться перевоплощения.

Она вытянула сухие, посеревшие с возрастом губы в трубочку и завыла – сначала хрипло и тихо, привыкая к необычному звучанию своего голоса, затем увереннее и громче. Ее вой с каждой секундой распускался как ядовитое растение, заполнял собою лес."

"И красная пелена заволокла глаза Марфы, и вот уже немного подкушенный лунный диск как будто бы смотрел ей в лицо, и рос, как тесто, и приближался. И суставы ломить перестало, Марфа дернула шеей, потом ноги напружинила и прыгнула вперед – неловкий прыжок получился, стара она, силы нет в мышцах, а в сочленениях – гибкости. Но она сама испытала чистую радость полета, и пружинное приземление на четыре конечности, и густые запахи леса – все это было самой жизнью. Марфе захотелось напиться – носом повела, земляную ямку, дождевой водой наполненную, увидела, лицо наклонила к ней и начала жадно лакать холодную воду шершавым пересохшим языком. Язык сам собою лопатой сложился, как будто бы ей привычно было именно таким способом пить.

Вдруг старуха услышала шум в кустах позади себя – как тогда, в ту ночь, когда она впервые попала на этот перекресток. Одним прыжком, не распрямляясь, повернулась и оскалилась, тихим рычанием предупреждая чужака. Страха не было, но холодная лунная кровь била в виски. Марфа пригнулась к земле, готовая к прыжку.

Ветви зашевелились, и сначала ей показалось, что из кустов малины на поляну выбрался старый волк – повадки были волчьими и запах, – но почти сразу же она разглядела, что это тоже человек, как и она сама на четырех конечностях передвигающийся.

Марфа удивленно попятилась и вопросительно голову набок склонила – машинальное собачье движение. К ней медленно приближалась еще одна старуха – тело ее было таким дряхлым, что казалось, от любого шага оно может рассыпаться в прах. Комковатый жир неровно нарос на ноги, живот был похож на разросшуюся шляпку белого гриба, глаза были тусклыми и желтоватыми, груди – пустыми, волосы так поредели с годами, что кое-где сквозь беловатый пух просвечивал розовый, как собачье брюхо, череп. Старуха дышала тяжело, от нее пахло смертью.

Марфа ждала, что будет дальше. А когда та подошла близко, она вдруг узнала старуху – это ведь была Аксинья! Годы изменили ее, расплавили черты – некогда остренький подбородок, придававший ее лицу капризное выражение, заплыл ровным слоем жирка, нос раздался вширь точно гриб-паразит, а губы наоборот стали узкими. В глазах больше не было того огня, который много лет назад заставлял людей верить ей, идти за ней.

Марфа хотела назвать ее по имени, но, уже набрав воздух, умолкла, вдруг поняла, что это не тот язык, на котором следует говорить с новой Аксиньей.