Назовешь ее добровольно или предпочитаешь, чтобы тебе помогли?

– Я прибыл встретиться с господином Шахашвили! – пискнул Филин, ужасаясь тому, каким тоненьким, каким слабым и дрожащим сделался его голос. – Меня уполномочили большие люди… От моего визита зависит политический расклад в Европе…

– От тебя уже ничего не зависит, засранец, – отрезал Тутахашвили. – Это ты зависишь. Ты мой, засранец. С потрохами.

Презрительно усмехнувшись, он перевел взгляд на шофера и что-то произнес по-грузински. Тяжелый «ЗИЛ» тронулся с места и покатил куда-то, постепенно набирая скорость. Со своего места Разин видел, как поворачиваются головы автомобилистов и прохожих при виде приметного черного автомобиля. Ему вдруг вспомнилась библейская сказка про Иону, проглоченного морским чудищем. Филин хорошо представлял себе, что должен был испытывать Иона, увлекаемый на дно океана. Примерно так же чувствовал себя он сам. Ни на помощь позвать, ни освободиться, ни очнуться подальше от этого кошмара.

«Конец, – печально и торжественно пело в голове. – Конец, конец…»

Миновав ворота, автомобиль остановился во внутреннем дворе Национальной жандармерии, представлявшем собой каменный колодец с единственной проходной. Он был заполнен терпеливо ожидавшими своей участи людьми. Женщины держались отдельно, сбившись в настороженную стайку. Юноши и мужчины помоложе прохаживались туда-сюда, не слишком удачно изображая независимость. Те, кто постарше, сидели на корточках или прямо на земле. Разин, которого толчками и окриками погнали в здание, невольно вспомнил лубянскую тюрьму, посещаемую им время от времени по долгу службы. Но он еще ни разу не подвергался аресту и не находился по другую сторону решетки.

Что ж, от тюрьмы и сумы не зарекайся, как говорят на Руси. Выходит, эта поговорка и в Грузии действует?

Разин оглянулся, пытаясь сообразить, куда подевался Черный Полковник, и сориентироваться на местности. Наградив Филина подзатыльником, жандармы погнали его по длинному коридору вдоль бесконечной людской очереди, заставили чуть ли не бегом спуститься по лестнице, затем втолкнули в пустое подвальное помещение. Единственным украшением комнаты был плакат, изображавший маниакально оскалившегося Шахашвили с перепуганной девочкой на руках. Что означала надпись под фотографией, Разин не сумел бы понять, даже если бы владел грузинским языком. У него раскалывалась голова. Он покорно опустился на стул и обмяк, уронив руки между колен. Жандармы встали по обе стороны от него.

Ножки стула, на котором сидел Филин, намертво крепились к полу, словно вот-вот должна была начаться качка или землетрясение. Словно у Разина остались силы для того, чтобы схватить стул и наброситься на своих мучителей.