Погладив двумя пальцами свои щегольские усики, Тутахашвили вытащил из кармана кителя золотой портсигар, выбрал длинную мятую папиросу и прикурил от спички, которую небрежно швырнул на пол. Струйка дыма, вырвавшаяся сквозь его стиснутые зубы, была втянута раздувшимися ноздрями. Проделав эту процедуру несколько раз, Тутахашвили набрал полную грудь дыма, посидел так, прикрыв глаза, и медленно выдохнул. Машину заполнило сизое облако, до предела насыщенное анашой. Остановив Разина, повернувшегося, чтобы открыть окно, Тутахашвили глухо произнес:

– Сиди смирно. В этой стране ничего не делается без моего разрешения.

– Я приехал к Михаилу Шахашвили, – заявил Филин, сорвавшись на фальцет.

– А он тебя не примет, – усмехнулся Тутахашвили. – Ты будешь иметь дело со мной. – После серии сухих покашливаний последовало уточнение: – Вернее, это я буду иметь дело с тобой."

"– Не много ли на себя берете? – спросил Разин, скрывая нарастающую панику. – В конце концов я не мальчик, чтобы меня прессовать.

– Хочешь, я докажу тебе обратное? – предложил Тутахашвили. – Прямо сейчас.

В повадках этого человека, в его покатых плечах и узкой талии, в его холодных неподвижных глазах чудилось что-то змеиное. Как будто он был сотворен не по образу и подобию Всевышнего и даже не в соответствии с теорией Дарвина, а произошел непосредственно от древних рептилий.

– Говорите, зачем вы меня позвали, и будем прощаться, – проблеял Разин, отчаянно стараясь сохранить достоинство.

– Боишься меня? – поинтересовался Тутахашвили, делая короткие затяжки, после каждой из которых улыбка на его тонких губах расширялась, миллиметр за миллиметром. – Правильно делаешь, что боишься, – заявил он, не дождавшись ответа. – Это удел всех, кто вступает на тропу предательства и измены.

– Ни на какую тропу я не вступал, – возразил Филин самым решительным тоном, на который был способен. – И прекратите действовать мне на нервы. Я вам не преступник и не шпион, чтобы обращаться со мной подобным образом.

Минуту-другую Тутахашвили молча покуривал, струйки дыма исчезали, втянутые его ноздрями. Казалось, это действовало на него успокаивающе. В жесте, которым он затушил папиросу, было что-то наигранное, театральное, но траурная форма постоянно напоминала: если это и представление, то никак не комическое.

– Американцы помогли мне выяснить, кто ты такой и откуда явился, – сказал, покашливая, Тутахашвили. – Ты с Лубянки, верно? Фамилия Разин. Зачитывать вслух твое личное дело не буду, оно мне неинтересно. А вот истинную причину твоего визита в Тбилиси я бы узнать не прочь.