– Федор Матвеевич, я что-то не…

– Кто-то установил камеру и прослушку в квартире Лукьяновой, причем в таком месте, что даже наши спецы при третьем осмотре только обнаружить сумели с помощью техники своей. И вся эта канитель электронная работала – и когда мы там были сразу после убийства, и потом, когда телефон Лукьяновой прослушивался. Мы прослушивали, а кто-то нас прослушивал и смотрел за нами сквозь этот вот глазок хитрый. И вот я хочу понять – если это тоже дело рук этой самой свихнувшейся ревнивой бабы, то… то я тогда Барак Обама, так меня и называй.

А Я ТАМ, В САДУ, ПОДУМАЛА, ЧТО ЭТО ВСЕ, ЧТО ВСЕ КОНЧИЛОСЬ, МЫ ПОБЕДИЛИ…

Катя вышла от Гущина. Что бы там ни было – на сегодня хватит.

Ермаков ждал ее в коридоре.

– Ну, как тебе у нас? – спросила Катя.

– Для разнообразия неплохо. Я там показания давал, протокол подписывал. Идем, я тебя домой отвезу.

Часы в вестибюле на проходной показывали третий час ночи. Москва была залита огнями и пуста. До родной Кате Фрунзенской набережной домчали быстро.

– Жень, спасибо тебе огромное и…

– И… что?

– Ты мне очень помог, без тебя я бы пропала там одна… Ой, что это с тобой?

– Ничего, ерунда, пустяки. – Ермаков, вышедший из машины, внезапно пошатнулся, схватился за дверь. Лицо его исказила страдальчески-томная гримаса.

– Ты… ой, господи, что это? – Катя увидела на его белой (грязной, сильно пострадавшей в драке) рубашке (полы пиджака разошлись) какое-то темное пятно – на животе. Она пощупала – пятно было влажным, на ладони осталось что-то красное, липкое. Ноги Кати подкосились.

– Женя, ты ранен?!

Он тяжело оперся на ее плечо.

– Она меня ударила, когда мы боролись… чем-то острым, я в горячке внимания не обратил.

– Что же ты нашим не сказал, столько времени… у тебя кровотечение!

Катя потащила его в подъезд. В лифте он привалился к ней. Его губы были у самого ее лица.

– Женька, потерпи, ладно? Что же ты наделал, почему никому не сказал, что ранен… Я сейчас «Скорую» вызову. – Катя прислонила его к стене у двери своей квартиры, придерживала, а свободной рукой судорожно шарила в сумке в поисках ключей – где они, гады? Никогда не найдешь ведь, когда срочно надо. Нашла, открыла дверь. – Сейчас, сейчас, ты потерпи, мы уже пришли, все хорошо. Садись вот сюда, я тебя раздену… где телефон, «Скорую» же нужно!

– Не нужно, – все так же томно шепнул Ермаков. Нет, он не рухнул на ящик для обуви – обессиленный, раненый, окровавленный. Крепко обнял Катю.

– Это томатный сок.

– Что?

– Томатный сок, парни там в розыске меня угостили.

– Ты нарочно меня обману…

Поцелуй.

Еще можно было все-все вернуть к исходной точке – отпрянуть, оттолкнуть его, применить прием джиу-джитсу… Поцелуй… Он поднял ее на руки, зарываясь лицом в волосы, не отпуская.