Слова Ракитянского на повторе крутятся в голове.

Ну посмотрел на Дашку, подумаешь. И что дальше, блядь? Это не означает абсолютно ничего особенного.

В моем случае так и вовсе вполне объяснимо. Попробуй удержи душевное равновесие, когда тебя штырит на эмоциональных качелях туда и обратно. На постоянку. Двадцать четыре на семь. Из симпатии в разочарование, из влечения в злость, из запретности во вседозволенность.

Какая-то чертовщина.

Ускоряюсь, когда съедобных запахов, дразнящие рецепторы, становится больше. Желудок настойчиво урчит и скручивает от голода.

Вообще-то я не планировал оставаться в родительском доме даже на ужин, а теперь размышляю — какой бы повод придумать, чтобы задержаться и на ночь, не вызвав при этом ни единого подозрения?

На кухне идиллия.

Сестра гремит посудой, мать возится у плиты, добавляя к идеально прожаренному стейку тимьян и чеснок, а Дашка — стоит у островка, вооружившись кондитерским мешком, наполненным топлённым шоколадом, и старательно рисует полосы на клубнике.

Пялиться на неё нежелательно, но я ненадолго зависаю.

Личико сосредоточено, волосы связаны лентой. Шея — доступная и голая. Хочется прямо сейчас ткнуться в неё носом и вдохнуть запах кожи."

"— О, блудный сын! — громко восклицает Янка, заставляя меня отмереть. — Ты какими судьбами забрёл в отчий дом? Отмыться? Отогреться? Пожрать?

Стреляю уничтожающим взглядом в источник надоедливого жужжания и упираю ладони в столешницу. На языке крутится колкий ответ, но я концентрируюсь на другом, потому что задеваю боком бедро Дашки.

— Последнее. И будь так добра — поторопись.

— Ещё чего. Я к тебе кухаркой не нанималась.

Даша вытягивается струной и нервно сглатывает, потому что дистанция между нами явно критическая. Меня и самого потряхивает. Сейчас бы перемотать эту болтовню, подготовку, сам ужин... И перейти к чему-то более интересному.

— Вернулся бы насовсем! — возмущается мать. — Нет, я, конечно же, понимаю, что тебе нужно водить куда-то девушек, но необязательно жить при этом в неудобствах на постоянной основе. Ян, ты видела его квартиру?

— Не-а. А что там?

— Студия. Метров двадцать.

Блядь. Ну зачем же настолько утрировать?

— Тридцать восемь, — тут же поправляю.

— Неважно, — отмахивается родительница. — Негде развернуться. Ни тебе бассейна, ни спортзала. Район убитый. Подъезд — будто из фильмов ужасов.

Пользуясь занятостью родни — наклоняюсь и съедаю клубнику в шоколаде прямо из тонких аккуратных пальцев.

М-м… Охрененно вкусная и сладкая. Правда.

Подняв на меня свои чистые голубые глаза, Дашка смотрит с укором и осуждением, но как-то абсолютно по-доброму.

Жестами показывает, что испачкался в уголке губ. Качает головой, цокает языком.