В тесной одиночке была зажжена электрическая лампочка величиной с добрый арбуз, через каждые полчаса надзиратель проверял: не уснул ли я.

У паренька было страдальческое лицо. Он лихорадочно курил. Потом неожиданно сказал:

— Ложитесь на диван! Я буду кричать и топать ногами. А вы спите.

Он прошел к двери и запер ее.

То были удивительные дни и ночи. Меня приводили на допрос, я ложился на сухой теплый диван и точно проваливался в бездну. А мой молодой следователь орал во все горло:

— Ты у меня признаешься, гадина!

Грохал кулаком по столу, бил ногами табуретку. И снова кричал. А часа через два будил меня, плескал из графина воду на мою стриженую голову, ударом ноги распахивал двери:

— Уберите эту сволочь!

Паренек облегчил мне жизнь. Сон в его кабинете придавал мне силы, а сознание того, что нам на смену приходят такие вот пареньки, крепило мою волю. И я дотянул до приговора.

Вот и лагерь. Длинные бараки. Колючая проволока. Вышки с пулеметами. И работа на лесозаводе, в столярке. Делаем длинные ящики. Догадываемся: для упаковки снарядов!

В бараке я подружился с бывшим чекистом, который до ареста работал в НКПС. Отводили душу в долгих, неторопливых беседах — нам спешить было некуда! Горевали, что так ослаблено руководство Красной Армии — мы глубоко были убеждены в неизбежности войны с фашистами…

Изболелось мое сердце за Светланку: как она станет жить? Ведь и за ней потянется нитка от отца, осужденного Особой военной коллегией…

И вдруг вызов в канцелярию. Без вещей. Бреду впереди сопровождающего. В кабинете начальника лагеря стянул картуз. И не верю своим глазам. Высокий военный с тремя ромбами в петлицах. Метка на щеке.

— Павел!

И тотчас спохватился:

— Гражданин начальник…

Бочаров прижал меня к своей груди.

— Здравствуй, Володя!

Сели рядом на деревянную скамейку. В глазах у меня слезы…

— Крепись, Володя… Светлана у меня в Москве. Они дружны с Маринкой. Так что порядок. Не беспокойся.

Я склонил голову, чтобы друг не увидел моих слез.

— Скажи ей, что папа любит ее, желает здоровья… Спасибо, Павел, спасибо.

— Володя, тебе предъявлены тяжелые обвинения.

Я кивнул головой: да!

Павел Ипатьевич сказал твердо:

— А я верю тебе! Надейся, Володя! О тебе не забыли.

Я не заметил, как пролетел целый час. Наконец Бочаров пожал мои огрубевшие на непривычной работе руки, еще раз прижал к груди и с суровой неприступностью открыл двери.

— Уведите заключенного в лагерь!

И снова тягучее однообразие. Но теперь у меня теплилась искорка надежды.

Однажды жизнь исправительно-трудовой колонии была потрясена до основания. К нам прибыл генерал-лейтенант!

Нас построили на плаце правильным четырехугольником.