Быт мой был неустроен, холостяцкое запустение в квартире. Но все это отступало перед заботами службы. После отъезда Бижевича я все время ждал неприятностей.

Мои размышления прервал телефонный звонок. Говорил дежурный по отделу НКВД.

— Вас приглашает товарищ из Центра!

Иду по тихому полусонному городу. Свежесть воздуха от близкого Казбека с вечными снегами бодрит. Чинары с грустью опустили ветки. Каштаны царственно держали свои округлые кроны.

Кто и зачем снова приехал? Что еще прикажут? Грозный акт Бижевича должен иметь последствия!..

А время было очень тревожное: в мире гремели большие пушки. Абиссинию терзали молодчики итальянского дуче Муссолини. Гитлеровцы захватили Рейнскую область и точили зубы на Австрию и Чехословакию.

Над Европой уже пронесся радиовихрь: «Над всей Испанией безоблачное небо!» То был сигнал фашистским мятежникам:

— Начинайте!

И в Испании запылала гражданская война — первые открытые бои с фашистами.

В таких условиях можно было ожидать самых невиданных событий. Много предположений пронеслось у меня в голове, пока я добрался до отдела НКВД."

"В приемной меня встретил адъютант Берия. И сердце у меня оборвалось: прощай, воля!

Предложено выложить ключи от сейфов. Оружие — тоже. А через какой-то час меня втолкнули в вагон-тюрьму.

В Ростове-на-Дону я еще раз повидался с Бижевичем. Он презрительно осмотрел меня.

— Достукался, Громов!

Я не ожидал от него сочувствия, но, помня годы, проведенные вместе на Украине, светлые дни совместной работы в ВЧК, рискнул обратиться:

— Юзеф Леопольдович, вы меня знаете с первых дней моих в ЧК. Неужели и вы верите, что я враг?

— Гражданин Громов, знакомством со мною не прикрывайтесь!

— За меня мог бы поручиться Васильев. Помните его?..

Бижевич подался вперед так, что на лысине зашевелились шелковистые волосики, и с особенным удовольствием бросил мне в лицо:

— Сидит твой Васильев! И скоро не выйдет. Ворюгами окружил себя. И ты, Громов, найди в себе мужество отвечать за содеянные преступления!

Конвоир тронул меня прикладом:

— Вперед!

Бижевич ничего мне больше не пожелал…

Потянулись однообразные, тяжелые дни. Одинаковые недели и месяцы. Чтобы скоротать эти дни и ночи, я стал считать тараканов и угадывать: какой выползет — черный или рыжий?.. Ползали больше черные. Что-то постоянно капало с потолка одиночки: бетонные стены отдавали холодом и сыростью. Потом пошли фурункулы. Их я тоже считал — сто пятьдесят вышло! Я стал слепнуть…

Но и за решеткой выпадают удачи: у меня сменили следователя! Назначили паренька с рудников. Увидя меня первый раз, он отшатнулся. На его молодом лице — ни кровинки.

— Чего это вы так? — наивно спросил он.

Я едва мог ответить: всю неделю мне не давали спать.