Иногда за высоким забором происходило какое-то движение, ночью приходили и уходили неизвестные люди, оставлявшие автомобили в конце квартала.

– Да, – сказал Север. – Адрес темный. Надо к нему приглядеться. Только... И вот этот мне не нравится...

– Почему? – удивился Рэмбо. Это он руководил «пристяжью» на базаре и отвечал за конечный результат поисков. – Там все нормально. Мужик с бабой живут, пацан у них лет десяти...

– А кто двенадцать кило мяса умолотил за неделю? Они втроем? Кто бараньи головы просит? Где его приезжие родственники?

Рэмбо озадаченно поскреб бритый затылок.

– Гля, точняк... Так чего, зайти к ним поглядеть?

Север покачал головой.

– Так можно и без гляделок остаться... Нет, мы лучше вот как сделаем...

Через день в мясном ряду появился новый продавец. Это удивляло само по себе, потому что текучесть кадров здесь отсутствовала начисто, как в прежнем Политбюро. Пробившись всеми правдами, а чаще неправдами в мясной павильон Центрального рынка, люди занимали насиженные, отполированные упитанными задами места годами и десятилетиями, зачастую передавая их по наследству.

Вторым удивительным обстоятельством оказалось то, что новичок был дагестанцем, пожалуй, единственным представителем Кавказа на обновленном в последнее время рынке. Поначалу он несколько тушевался и опасливо осматривался по сторонам, но его никто не трогал, а олицетворяющая охрану порядка «пристяжь» ободряюще улыбалась и подмигивала.

Звали новичка Насрулла. Небольшого роста, сухощавый, но жилистый и сильный, он выглядел на усредненный возраст кавказского мужчины: ему можно было с одинаковым успехом дать от тридцати пяти до сорока пяти.

Молодежные черные усы-стрелочки выглядели несколько легкомысленно и наводили на мысль о нижней границе этого диапазона, но когда он снимал кожаную кепку, то обнажалась блестящая, на треть черепа, лысина, сразу поднимающая возрастную планку.

Насрулла внес свежую струю в облик мясного ряда: он подвешивал на острые блестящие крючья не только отдельные части барашка, то и тушки целиком, а на каменный прилавок выставлял головы с мутными печальными глазами, которые являются особо ценимым знатоками деликатесом.

– Так у нас, в Махачкале, продают, – охотно пояснял он всем желающим.

– Я недавно переехал. В Танайском районе живу, у меня целая отара. Но за родным краем скучаю. Вот и делаю, как привык...

Головы спросом не пользовались вообще, да и тушки ему в конце концов приходилось разделывать обычным порядком, но все равно каждое торговое утро он оформлял прилавок по образу и подобию Махачкалинского рынка.

Через несколько дней в ряду появился регулярный покупатель, тот самый, которому надо было кормить родственников.