— Ах. Друг по колледжу?

— Да. Дэвид… э-э, учится на тех же авиационных курсах, что и я.

Я сохраняю застывшую на лице улыбку, но перевожу взгляд на Рори. Ее отец думает, что она все ещё учится на пилота? Что-то надламывается у меня в груди, что-то слишком чуждое, чтобы дать ему название.

Теперь отец Рори оживляется.

— Ещё один пилот! Восхитительно! Что ж, я Честер, и мне приятно познакомиться с тобой, Дэвид. Добро пожаловать в заповедник Дьявола. Пойдемте, — приказывает он, проходя мимо меня к краю причала, где на воде лениво покачивается маленькая лодка. — Давайте прокатимся.

Я забираюсь в лодку первым, помогая Рори и ее отцу забраться в лодку следом за мной. Честер идет за веслами, но я забираю их у него.

— Я настаиваю, — говорю я.

Он смотрит на свою дочь и поднимает брови.

— Настоящий джентльмен, не так ли? — ещё один мимолетный взгляд поверх моих плеч и груди. — Но ты очень крупный мужчина, я надеюсь, ты не потопишь лодку.

— Папа! — Рори смеется. Она ловит мой взгляд и качает головой, на ее лице застенчивая улыбка.

Я гребу на середину озера и вставляю весла обратно в уключины.

— Так ладно, — бормочет Честер, похлопывая по множеству карманов, разбросанных по всей его куртке. — Куда во имя фламинго, я засунул конфеты?

Я смеюсь.

— Вы тоже сквернословите по-птичьи.

Он ухмыляется, вытаскивает из кармана пригоршню конфет и протягивает мне. Я беру одну, просто из вежливости.

— До того, как у нас с женой родилась Рори, у меня было ужасное пристрастие к мату. Ругался, как моряк. Как только она родилась, моя жена дергала меня за ухо каждый раз, когда я ругался, и вскоре я научился приспосабливать свой язык, чтобы он был более… дружелюбным к детям, — он подталкивает Рори локтем и озорно подмигивает ей. — И образовательным тоже.

Рори кладет голову ему на плечо и берет его за руку.

— Кажется, мое первое слово было связано с птицами.

— Так и было, — усмехается Честер, целуя ее в макушку. — Я сказал тебе, что пора спать, а ты велела мне «катиться к зяблику».

Рори встречает мой взгляд, застенчиво улыбаясь. Я не могу удержаться, чтобы не улыбнуться ей в ответ, как глупый дурак, что-то теплое и мягкое гасит ярость в моей груди. Я не могу оторвать от нее глаз, когда она смеется и шутит со своим отцом. Когда она раскачивает лодку в спешке, чтобы указать на проплывающую мимо рыбу, и когда она хватает отцовский бинокль, чтобы получше рассмотреть парящих над головой птиц.

Она словно оживает рядом со своим отцом. Как будто лес зажигает искру глубоко внутри нее. Но чувство в моей груди омрачено чем-то горьким, чем-то, чего я не имею права чувствовать.

Хотел бы я, чтобы она ожила вот так.

Я проглатываю эту мысль вместе с четвертой конфетой.