Никогда в этой жизни…

— Иди нахуй, — шиплю я, пробуя на вкус каждую каплю яда, когда она проходит через мои зубы.

Альберто на мгновение замирает. И затем, без предупреждения, горячая, обжигающая боль пронзает мою голову, и белые звезды затуманивают мое зрение.

Он ударил меня по лицу.

О мой Бог. Он ударил меня.

Моя голова кружится, моя губа пульсирует и краснеет, а кровь стекает по щеке. У меня так громко звенит в ушах, что я едва слышу, как открывается дверь.

Альберто отрывает от меня взгляд и ворчит.

— Что?

Тон Греты спокоен, но в то же время суров.

— Приношу свои извинения, signore.

Но мне нужно подготовить signorina к ужину, если она хочет быть готовой вовремя.

Он пронзает меня последним затуманенным взглядом, затем опирается своими клешнями о стену в попытке подняться. Когда он, пошатываясь, выходит из комнаты, он наступает мне на волосы, и хотя моя кожа головы кричит от боли, я почти не чувствую этого.

Я едва чувствую, как Грета поднимает меня на ноги или толкает сесть за туалетный столик. Каждая часть моего тела, даже разбитая губа, словно онемела.

Она не делает ни единого движения, чтобы нарушить повисшую в воздухе тишину.

Вместо этого она берет мою косметичку и роется в ней. Когда она находит то, что ищет, она поднимает это так, чтобы я могла увидеть это в отражении зеркала.

Это губная помада.

— Я думаю, этот оттенок хорошо скроет рану.

Над обеденным столом висит неподвижный, застоявшийся воздух, и все под ним указывает на то, что ночь будет мучительно долгой. Пианист играет навязчиво медленную классику. Коктейли готовятся долго, а бокалы для виски остаются нетронутыми. Даже океан, находящийся всего в двух шагах от французских дверей, погружен в гробовую тишину.

Меня снова повысили, и я сижу на чертовом месте во главе стола. Снова оказалась в пределах досягаемости старого грязного лжеца, за которого я выхожу замуж, и на линии огня насмешек его старшего сына.

Я игнорирую их обоих, предпочитая пялиться на позолоченные обои за головой Данте и потягивать Лонг Айленд со льдом через соломинку. Мои губы пульсируют своим собственным пульсом, но оттенок помады, который выбрала для меня Грета, идеально подходит к разрезу.

Полагаю, это решает проблему.

Данте хватает салфетку со стола, как будто она его чем-то обидела.

— Где Дон и Амелия? — его взгляд скользит по пустым креслам. — И все остальные, если уж на то пошло?

Кулак Альберто ударяет по столу, едва не задев тарелку с закусками.

— Прячутся, — невнятно произносит он, поднимая бокал с виски, ни к кому конкретно не обращаясь. — Потому что никто в этой гребаной семье не хочет проводить время со своим отцом.

Данте замирает, прищурившись, глядя на своего отца.

— Ты…

Вращающиеся двери с грохотом распахиваются, прерывая его.