По бесконечному длинному школьному коридору, который к этому часу почти опустел, еще разносили детские голоса, доносящиеся с этажей пониже. Заглянув в учительскую, попрощалась с коллегами и оставила стопку тетрадей на одном из рабочих столов, за которым обычно сидела, если выпадало «окно».

Плащ надевать не стала. Судя по тому, что пробегающие мимо меня дети заправляли свои куртки под лямки портфелей и мчали так, сломя голову, на свободу вне школьных стен, на улице было по-летнему тепло.

Телефон в джунглях сумки привлек к себе внимание. Незнакомый номер. Нахмурилась, пытаясь вспомнить, звонили ли мне раньше с этого номера, но ничего не вспомнив, всё же, решила ответить. Вдруг кто-нибудь из садика звонит?

- Да? – бросила неуверенно.

- Прогуляем уроки? – по ту сторону звонка донесся знакомый мужской голос.

От солнечного сплетения в одну секунду растеклось тепло по всему телу.

- А кто это? – изобразила я дурочку, замедлив спуск с лестницы. Непроизвольно прикусила нижнюю губу, чтобы скрыть дурацкую улыбку, которая весь сегодняшний день являлась моим навязчивым спутником.

- Сегодня ночью я узнал расположение каждой родинки на твоем прекрасном теле, - промурлыкал Матвей чуть приглушенно.

Покраснела до кончиков ушей и воровато осмотрелась, боясь, что нас кто-то мог услышать.

- Ночью? – решила я подыграть. – Уточните, пожалуйста, в каком, конкретно часу это было, чтобы я сориентировалась.

- Литвинова! – из мурлыкающего голос перерос в нарочито грозный. Боюсь-боюсь. – Выходи из своей гранитной башни. Займусь твоим воспитанием.

- Ты уже подъехал?

- Еще полчаса назад.

- А почему сразу не позвонил?

- Увидел, что у тебя по расписанию еще один урок и решил подождать.

- Хорошо, уже выхожу.

- Жду, Анют, - снова эти мурлыкающие нотки пёрышком прошлись по коже.

Убрала телефон обратно в сумку и, стараясь идти не вприпрыжку, спустилась на первый этаж. В холле остановилась у зеркала, чтобы поправить платье и прическу, и только после этого, расправив плечи, летящей походкой выпорхнула из школы, чтобы в одно мгновение попасть в личную клетку, сотканную из страха и обиды.

Дежавю двенадцатилетней давности ударило топором по нервам и кувалдой пригвоздило к каменному школьному крыльцу, у которого стоял Козырский в компании смутно знакомых смеющихся мужчин. Стоило мне появиться, как вся их компашка затихла и с легкими улыбками уставилась на меня.

Нет. Этого не может быть. Только не снова…

Двенадцать лет назад был поцелуй, после которого мне сказали, что просто на меня поспорили.

Сейчас, когда мы стали взрослыми и дело зашло гораздо дальше невинных поцелуев, мне страшно знать, что стояло на кону.