Девушка лежала на кушетке, стеклянным взглядом смотря в потолок. Полянский прощупывал пульс. Лицо её, до того просто бледное, стало фарфорово-белым, посиневшие губы неестественно искривились, взгляд не реагировал ни на что.

– Выведите всех людей в тамбур, – приказал Трэвис Лембеку, – быстро! Мы подъезжаем к возвышенности, на самой высокой точке скорость будет равна примерно десяти километрам в час.

Лембек и другие пассажиры послушно выходили из вагона.

– Она умирает? – спросил я, когда мы с Полянским остались одни.

– Можно сказать и так.

– Вы говорили, нужно противоядие.

– Говорил.

Он взял Хосефу на руки, приподнял и понёс на выход.

– Вы что же, будете прыгать вместе с ней? – испугался я.

– А есть другой выход?

– Сколько ей осталось?

– Жить? Не больше получаса, может, час, – смотрел на неё Полянский.

– Так зачем вы…

– Не знаю, может, чтобы всё-таки вспомнить, где я её раньше видел.

Я знал, что Полянский был тем ещё подлецом, я и сам им был и потому легко это чуял. Как животные находят друг друга по запаху, так и люди видят подобных себе. Но что-то изменилось сейчас. До того мне казалось, что страх превращал людей в монстров, что желанием выжить можно убить… Но здесь, в этом поезде смерти, всё было совсем по-другому. Здесь погибали живые тела и оживали мёртвые души, зарытые заживо под плесенью лжи и обмана, лёгких выгод и кровавых купюр. Здесь каждый имел новый шанс стать опять человеком, стать опять тем, кого он в себе потерял.

Мы все столпились у выхода.

Весь тамбур был забит людьми.

– Скорость на самой вершине приблизится к минимальной, женщинам и мужчинам с детьми лучше всего спрыгнуть последними. Тот, кто не боится сломать пару рёбер, может готовиться прыгать уже сейчас, – кричал Трэвис.

Он выставлял людей в шеренгу. На лицах каждого замер смертельный страх.

Полянский держал Хосефу и всматривался в её бледное лицо.

– Вы говорили, она вам знакома? – спросил он меня.

– Да, её голос, лицо, я откуда-то её помню.

– Где вы её видели, Берроу?

Я попытался порыться в памяти, но от этого не было толку. Память была пуста и дырява, как решето. Её покидали последние мысли, как люди этот вагон. Мне казалось, я позабыл сам себя. Что-то ныло внутри, будто напоминая о чём-то… О чём я забыл? О чём…

– Яхве воздаст, – сказал вдруг Полянский. – Вы вроде бы вспомнили это?

У меня ещё сильнее разболелся желудок, казалось, всё разрывалось внутри.

– Яхве воздаст, – повторил я, – Яхве воздаст…

Трэвис открыл дверь вагона – движение и правда замедлилось.

– Давай! – крикнул он.

Кто-то замешкался, цепляясь за поручни.

– Первый пошёл! – подтолкнул он кого-то в спину, тот с криком исчез в тумане.

Солнце сейчас светило по-особому ярко, будто специально слепило, не давая увидеть той пропасти, в которую летели все.