— А не в том, что он хочет рядом другую?

— Хотел бы рядом другую, Ляль, то был бы сейчас с ней, — замолкает на несколько секунд и говорит. — Ляль… Я не знаю, что тебе сказать.

— Зря я начала…

— Слушай, вы обязательно об этом поговорите, Ляль… — папа тяжело вздыхает. — Я… у меня нет слов… Может, подруга врет? Подругам верить вообще нельзя.

Крепко зажмуриваюсь.

Папа потерял друга и члена семьи, и сейчас он пойдет в отрицание. И надо согласиться, что вопрос измены, развода и другого сопутствующего безумия стоит отложить.

Я все это понимаю, но страшная истина в том, что я лишена возможности прожить горе в семье с поддержкой, с верой в любовь и заботу.

И я папе рассказала о Гордее, чтобы хоть немного выдохнуть. Чтобы хоть кто-то разделил со мной тайну, которую мне придется скрывать пока скорбь не разожмет с загривков моих детей свои черные и ядовитые челюсти.

— Ляль.

— Извини, пап. И спасибо, что займешься похоронами, — закрываю глаза. — Сейчас это важнее. Ты прав.

— Держись.

— Спасибо.

Вслушиваюсь в гудки и смотрю на мотыльков, что кружатся вокруг тусклого уличного фонарика.

Дети и свекровь спят тревожным сном.

Я — на веранде, а мой муж — на кухне в темноте и тишине.

Кусаю губы, отмахиваюсь от мошкары и встаю. Еще минуту медлю и смотрю на темные очертания кустов под светом равнодушной луны.

Это так несправедливо.

Люди сталкиваются с предательством, смертью, болезнями, а мир продолжает жить по своему порядку.

Дни сменяются ночам. Мотыльки с упрямством бьются о стекло уличного фонаря. Так было вчера, есть сейчас и будет завтра.

Захожу в дом. В полумраке прислушиваюсь к тишине и иду на кухню, в которую я проскальзываю бесшумной тенью.

Гордей меня не замечает. Курит за столом, выдыхая клубы дыма и не видит, что пора стряхивать пепел.

Я насчитываю в пепельнице пять окурков, а горло дерет от сигаретного дыма, что окутал Гордея легким струящимся облаком.

Из меня все же вырывается короткий предательский кашель.

— Вот еще одна новость, дорогая, — Гордей даже не оглядывается. — Я начал курить.

— Я уважала и любила твоего отца, — тихо отзываюсь я, игнорируя надменные нотки в голосе Гордея.

Он хмыкает.

— А еще мне больно за твою маму и за наших детей, которые должны прожить это горе без некрасивых дрязг между нами, — я стараюсь говорить спокойно, но мой голос все равно дрожит.

Пепел падает с сигареты на стол, и Гордей вновь глубоко затягивается.

Выпускает струйку дыма в потолок, и, возможно, он сейчас даже не слушает меня.

— Но разводу быть, Гордей.

— Как скажешь, — голос у него сухой.

— И это все?

— Что ты от меня, нахуй, ждешь? — цедит он сквозь зубы. — Что я растекусь в словах благодарности, Ляль?

Вот теперь он оглядывается.

И я пугаюсь его бледного лица, которое в свете тусклой лампы у холодильника заострилось.