— Но почему просто не скупить их? Неужели обязательно, — мама передернула плечами, — идти туда уборщицей?

— Потому что купить и получить их смогут только сотрудники винзавода.

— Но для чего нам столько земли? Я дачу обрабатывать не успеваю!

Вот как ей объяснить, что такое инвестиции и долгосрочная перспектива?

— Потом она будет стоить миллионы. Улавливаешь: бумажки — и земля возле самого моря! Такой халявы больше не будет. Миллионы, мама!

— Но откуда ты знаешь? — Она всмотрелась в мое лицо с сомнением. — Ты ведь и про обмен денег знал! Откуда?

Я соврал то же, что врал всем — о подслушанном в Макдональдсе разговоре двух депутатов.

— Но откуда знают они? — не поверила мама.

— У них все по плану. А именно — разорить нас и обобрать. Но мы не позволим этого сделать, так ведь?

Она кивнула.

— Ну что, поработаешь пару месяцев на винзаводе?

Мама покраснела до кончиков ушей, как девочка на первом свидании. Слишком уж ей страшно уходить из поликлиники после двадцати лет-то, когда все понятно, знакомо и предсказуемо. И вдруг до меня дошло, что сейчас я могу ей приказать, и суггестия, скорее всего, сработает, потому что мама слабая.

Так будет лучше для всех: и для семьи, и для меня, и для нее, но… Но это не будет ее выбором. Пусть он мне не нравится, но это ее воля…

«Точнее ее отсутствие, — прошелестел противный голосок. — Такие люди только и ждут, чтобы пришел сильный и решил за них. Давай, не тупи, дожимай! Ты уже приказал. Суггестия, возможно, уже сработала!»

Нет!

Я могу пристрелить урода в упор, если так будет нужно. Но никогда не лишу близкого свободы выбора. Мне нужны рядом помощники, а не марионетки.

— Нет! — вскинула голову она. — Не впутывай меня в это!

— На нет и суда нет, — это все, что я смог из себя выдавить.

— Спасибо, ма, вкусный суп.

Она захлопала ресницами, не в силах объяснить мою реакцию. А что мне делать? Орать и доказывать? Нет. Что ж, другие пути найду, обходные.

Из ванной выбежала Наташка, посмотрела на меня, на маму.

— Ты что, плакала? Пашка, ты, что ли, довел?

— Ничего он не доводил, — встала на мою защиту мама.

Поначалу мне хотелось рвать и метать, потом сделалось обидно ну просто до слез, что она не хочет ни ради себя, ни ради нас палец об палец ударить.

Но память взрослого открыла то, к чему я пришел годам к сорока: люди только выглядят одинаковыми.

Возможности их можно сравнить с птицами, нельзя требовать от других того же, чего и от себя. Есть пугливые пичуги, есть наглые голуби, чайки, которые могут сожрать голубя за неимением другой еды, кобчики, ястребы, орлы. Киви и страусы, вообще не умеющие летать. Пичуга никогда не сможет реять, размах крыльев не тот. Нельзя от нее хотеть того, для чего она не создана.

А я — кто? Уж точно не орел. И не преисполненный благородством альбатрос или лебедь.