— Он меня избил, и хрен что он от меня дождется!

Глава 20

Весь мир театр

— Отцу и без тебя помогут, — продолжил я. — Смотри, сколько у него фанатов!

— Вот и пусть помогают. Без меня.

— А для тебя это испытание, роль, — замотивировал ее я. — Твоя задача — разжалобить зрителей, и чтобы никто не заподозрил, как на самом деле ты к нему относишься.

— Да пофигу мне на него вообще! — уперлась Наташка.

Похоже, взять на слабо не получилось. А как она отреагирует на доводы разума?

— Пойми ж ты: если отца закроют, то чертей тех, что Алиску украли, отпустят и никто не будет наказан.

— Давай я скажу! — подыграл мне Борис. — Прикинь, сколько меня людей по телеку увидит!

Все уставились на Наташку, она, потупившись, размышляла. В ней насмерть сцепились самолюбие и тщеславие. Если она и простит отца, то очень нескоро, и желание помочь имело отрицательное значение, а вот блеснуть талантом перед друзьями и в телек попасть ей очень хотелось."

"— А че говорить? — наконец сдалась она. — Мне нужен текст!

Тем временем началось бурление народных масс. Тетя Лора грамотно вставляла реплики, подогревая народное возмущение ментовским бездействием и произволом. Произвола как раз-таки не было, начальство отца действовало по уставу, но люди возжелали справедливости. Я понимал, что это только начало пути: клали менты на народ с высокой колокольни, а то, какие материалы напечатают в газетах и что покажут по телеку, будет зависеть не от этих журналистов, а от их начальства.

Чтобы закрепить успех, неплохо было бы переговорить с местными авторитетами, не заинтересованными в том, чтобы Костаки совался на их территорию, и те простимулировали газеты, но доступа к ним у меня не было. Был только Рамиль и через него — выход на азербайджанскую диаспору, которая не поделила рынок с Костаки. Но вряд ли они имеют столь мощное влияние в городе.

— Сымпровизируй, — предложил я Наташке. — Тут же главное — не грамотно сказать, а чтобы за душу взяло. Слезу пусти для убедительности. Сможешь?

Сестра задумалась, на ее лице отразилась вся гамма чувств — от страха и сомнений до злого торжества. Наконец она сжала челюсти, с вызовом уставилась на камеру, тряхнула волосами.

— Ладно.

— Жалости побольше напусти, — посоветовал я.

— Мы в тебя верим! — поддержала ее Гаечка.

Постояв немного и послушав, как женщины делятся своей радостью, что дочери нашлись, Наташка всхлипнула и полезла к камере, замерла. Лев Эдуардович толкал пламенную речь о том, что в столь трудное время не остается ничего, кроме как помогать и поддерживать друг друга.

Когда он закончил, сестра вытянула руку — как в школе, когда просятся к доске. Телевизионщица заметила ее, кивнула оператору.