Они с тем самым Силом, кузнецом-колдуном, про которого Всеслав уже говорил, часто засиживались, дружили. И из каждого похода Глеб что-то диковинное старался другу и учителю привезти: то фигурку из прозрачного камня, через которую если смотреть — всё вверх ногами переворачивалось, то гуделку саамскую, на которой те музыку свою играли. Теперь вот какого-то особенного железа отправлял, и масла земляного, у нас таких, как он сказал, не водилось.

— Слушаю, княже, — фигуристая, непростая ни внешне, ни внутренне баба стояла, не поднимая на меня глаз. Будто опасалась чего-то. Хотя буквально вчера на дворе отвесила одному из Ждановых громил такого леща, что в тереме слышно было. А уж визг-то, да пожелания последовавшие за суровой хлёсткой пощёчиной, что и куда богатырь по её мнению должен был сам себе запихать — те, поди, полгорода слышало.

— Про Буривоя расскажи мне, — князь стоял у окна, глядя, как пляшут с тяжелыми сырыми досками вместо мечей Гнатовы ухорезы.

— Что рассказать? — с видимой настороженностью отозвалась она. Но глаз не подняла.

— Что сама сочтёшь нужным. Ты баба мудрая, тебя послушать — как латинскую книгу прочитать, — чуть польстил ей князь. Во взметнувшихся глазах мелькнули тревога и подозрение.

— С латинянами ни разу не связывалась, княже. Про ромеев деду говорила, про пруссов да франков, свенов да чухонцев, степняков всяких тоже, а этих и не видела ни разу.

— Не о том речь, Домна. Я не виню тебя и не подозреваю, что ты знаемое да слышанное передаёшь или продаёшь кому-то, кроме деда и его людей, — Всеслав махнул рукой на лавку напротив, предлагая женщине присесть. К указанному месту шла она медленно, будто по льду.

— Латиняне книги свои сочиняют не только летописями, как монахи наши: «этот тогда-то пошёл туда-то, вернулся с тем-то». Выдумывают небывальщину из головы прямо, а когда читаешь — будто и на самом деле было такое. У них ещё, бывает, представления по тем историям устраивают, как у нас на торгу. — Речь князя текла медленно, плавно, спокойно. Но брюнетка продолжала смотреть в стол между ними, сложив ладони одну на другую. Только большой палец правой скользил-гладил кисть левой, выдавая напряжение хозяйки.

— В ум не возьму, княже, чего ждёшь ты услышать от меня, — выдохнула, наконец, она. Подняв глаза. Уже почти спокойные. Быстро собирается, не баба, а Штирлиц.

— Завтра буду с Буривоем говорить. Что за человек он? Чем живёт, что любит, чего не любит? Знаешь, когда на рынок идёшь, да у торговки про детишек выспросишь, про мужа непутёвого — выгоднее покупки получаются. Когда знаешь того, с кем говоришь, быстрее находишь ответы. Поняла ли? — объяснил я.

— Поняла теперь. Прадед старый, сколько себя помню, но не меняется. Иные то обезножат, то заговариваются, то память теряют. Он не такой.