Чуять направленное внимание, чужую волю, в особенности злую, учили старые витязи и гриди, что сопровождали в походах отца и деда, вбивая эту науку так же крепко, как умение владеть мечом и копьём, управлять собственным телом. Повторяя, что затвердившему приёмы оружье служит верно. Тот же, кто смог владеть волей и разумом — сам становится оружием, от которого не укрыться.

Во взгляде не было злобы. Он воспринимался будто чей-то вызов, спортивный интерес. И принадлежал безногому калеке, покрытому страшными шрамами старому вою. С кем и в какие походы он ходил? Чьё знамя, чьи слово и волю носил? Вряд ли это имело значение. Теперь бывший дружинный сидел на церковной паперти, в окружении грязных детей, уродов и старух, брошенных роднёй. Рядом с ним голосил какую-то славицу-здравицу безносый страшила, покрытый струпьями и сырыми язвами. Я позволил себе шепнуть князю, что таких руками трогать нельзя — у самого нос отвалится, не дождавшись, пока мы научимся антибиотики из плесени растить-выделять.

Правая ладонь протянулась к младшему сыну. Тот понятливо вложил в неё серебряную монету.

— Прими, старый воин, не побрезгуй, — полетел голос князя над толпой, заставляя её замолкнуть.

— Нет урону чести в том, чтоб принять дар сильного, если он — от сердца, — безногий отвечал спокойно. Явно не в первый раз с князьями говорил. Речь его звучала будто сдавленно, сипло, как у человека, не раз рвавшего связки, голосовые и не только, и не понаслышке знавшего о страшной, злой, изнуряющей боли.

— Как зовут тебя? — князь стоял над половиной человека, в которой чувствовалась сила и воля.

— К чему тебе имя моё, княже? — будто бы задумчиво спросил старик, гоняя между пальцами монету. Народ вокруг недовольно загудел, намекая, что с князьями следовало быть повежливее.

— Видишь, во храм иду Господень. Свечу затеплил бы за здравие твоё, — совершенно спокойно ответил Всеслав. Но взгляд его был остр и внимателен.

— Ну, ноги-то вряд ли отрастут, — с улыбкой ответил инвалид. — А на воск не трать лишнего, не надо. За других помолись с долгогривыми греками. А Юрию, как свидитесь, поклон от Ставра Черниговского передай.

Последняя фраза прозвучала на пределе слышимости. Так умеют говорить те, кто не раз подбирался в ночи ко вражьему стану, подавая знак так, чтобы не потревожить сторожей-караульщиков. И услышать такую речь в гомоне площади могли лишь те, кто сам не раз подобным промышлял. Я увидел, как вскинул брови Рысь, впившись глазами в непонятного старика.

— Здрав будь, мил человек, — вроде бы на прощание произнёс князь. А Гнат склонился над калекой, и руки их соприкоснулись.

— И тебе здравия, муж честной, великий князь Всеслав Брячиславич! — пусть сипло, но громко и отчётливо, как команду войску, выдал он. — Памятку прими в отдарок.