«Да лучше б я день напролёт в оберучь рубился или лес валил!»

Да, с непривычки, да новым инструментом, да на голом дереве, да после скачки и полётов было тяжко. Пять операций за день в принципе не сахар, а с таким инвентарём — тем более.

Но и спускать такие выходки было нельзя, даже митрополиту. Тем более греку.

— Ты придёшь на мой двор завтра, после обедни. Мы поговорим в более удобное время, в более пристойном для беседы месте, — размеренно произнёс князь, глядя, как толпа вслед за подводой втянулась в городские ворота, почти очистив берег.

— Ты что же, пропустишь обедню⁈ — взвился митрополит. — После сонмища грехов сегодняшних ни на исповедь, ни на причастие не явишься⁈

Видно было, что его этот момент неприкрыто беспокоил. Но почему-то мне казалось, что не в части спасения бессмертной души какого-то князька диких русов. А в части возможной утраты влияния на этой земле византийской церкви, а главное — персонально владыки Георгия. Можно было, наверное, поведать ему, что исповедались мы заранее, перед самим Господом, пролетая прямо под ним. И причастились так, что устали отмываться. И что казнь тех, кто хотел убить женщину с ребёнком и пострелял три десятка воев и гребцов, а с ними двух старых нянек, что ещё за Глебом и Романом ходили — это не грех. Но было, во-первых, не ко времени, а во-вторых, несказанно лень. Даже я, более терпеливый в силу возраста, уже послал бы назойливого попа́. Всеслав же поражал выдержкой. На то он и князь великий, а не главврач районной больницы.

— Ты, верно, плохо понял меня, Егор, — о голос великого князя Киевского можно было мечи точить. Что мечи, там и железный лом наточился бы. С похожим звуком.

Митрополит клацнул зубами в бороде. На Рысь было приятно смотреть. Весь вид его говорил: «что, съел, во́рон носатый? Не „отче“, не „владыка“, а эдак вот, по-свойски! Слушай внимательнее, будет весело! Тебе — вряд ли, а нам так точно».

— Ты придёшь на мой двор завтра!

Вот, вроде, и голосом не давил, и гипнозом не пользовался, но ясно было всем: завтра непременно стоило не приехать или прилететь, а именно прийти, именно митрополиту, и никак не мимо княжьего двора.

— У тебя много дел. Я не держу тебя, — теперь голос Всеслава вызывал жажду, таким сухим он был.

Георгий скомканно попрощался и покинул борт. Сразу стало свободнее и как-то прямо ощутимо легче.

— Гнатка, пожрать бы, а? — неожиданно протянул князь. И я его прекрасно понимал — тело-то одно.

— Ах, ма-а-ать-то, всё из башки вон! — воскликнул Рысь и замахал руками в сторону берега. — Давай-ка, Слав, на берег переберёмся. Не знаю, как тебе, а мне тут кусок в рот не полезет.

Всеслав ухватился за протянутую ладонь друга и поднялся, чуть покачиваясь.