Хаджиев взглянул на браслет, затем на кулон и отпустил меня.

— Можешь идти.

В этот же момент дверь с шумом распахнулась, и в кабинет влетел Виталик, таща своего огромного пушистого медведя.

Ох, нет… Только не это. Вскочила, перевела испуганный взгляд на Марата, но тот лишь вздохнул.

— Прости, я сейчас его заберу…

Но Виталику не было никакого дела до наших с Хаджиевым проблем. Таща грузную игрушку по полу, он подошёл к нам, внимательно посмотрел на Марата и… Протянул ему любимую конфету с орешками.

Хаджиев отчего-то застыл, словно его молнией ударило. Я видела, как задрожала его рука, а потом резко сжалась в кулак. Не моргая смотрел на конфету, а потом медленно взял её, словно это бомба какая-то.

— Спасибо, — прохрипел, задыхаясь, и стиснул зубы.

Мне стало не по себе из-за его более чем странной реакции, и где-то под ложечкой засосало от страха.

— Марат…

Он поднял на меня абсолютно безумный взгляд и, сжав в своей огромной ладони конфету, встал. Прижав Виталика к себе, отшатнулась назад, а Хаджиев широкими шагами устремился к двери. Казалось, он сейчас совершенно не в себе. Ему навстречу бежала домработница, упустившая Виталика, но увидев лицо Марата, вдруг вскрикнула и отскочила в сторону, а он прошёл мимо.

— Простите, мальчик сбежал от меня…

— Побудьте с ним, — оставив сына с ней, бросилась за Хаджиевым, который почти скрылся из виду.

Тяжело и громко ступая, совсем не как обычно, он направлялся в левое крыло здания, в котором я не была ни разу. Заметила, что туда кроме домработницы никто не ходит. Лишь она изредка убирается.

Бежала за ним на цыпочках, опасаясь быть замеченной. На данный момент Марату явно было не до меня, но всё же…

Он вошёл в какую-то комнату, оставив дверь незапертой, а я подкралась ближе, аккуратно заглянула внутрь. Спортзал. Тренажёры, маты. Ничего необычного. Но когда Марат с размаху ударил по большой боксерской груше, что висела в центре зала, отскочила от двери.

Он замахивался снова и снова, лупил по груше так, что через несколько минут она сорвалась с крепления и грохнулась на пол. Но Хаджиев не остановился. Рыча, как раненый зверь, он продолжал месить её ногами, пиная и толкая в угол. Оставив истерзанную грушу, из которой посыпалось что-то вроде песка, он стал бить кулаками по стене, а я, зажав рот руками, приросла к полу. Не могла убежать, не могла оставить его здесь одного. Каким бы он ни был… Никто не заслуживает одиночества в такие моменты.

На белой стене оставались кровавые пятна и, казалось, что он бьёт по ней уже одними костями. Не знаю, сколько продолжался этот ужас, но когда он остановился, я уже держалась за дверь, чтобы не упасть. По щекам текли слёзы, а горло словно щипцами сжали.