Разрастаясь, она полностью поглотила глаза стража, а затем начала выходить наружу, распространяться в воздухе. Разрастаясь, она тянулась к глазам бедолаги-мятежника, проникала в них, обволакивая и заполняя собой.

Страж держал его так, что их лица практически касались друг друга. Зэк больше не вырывался, лишь судорожно подергивался и, кажется, уже был где-то не здесь. Между глазами надзирателя и зэка выстроился движущийся газообразный черный мостик. Из глаз мятежника потекла густая мазутная слизь. В свете красно-рыжего пламени это зрелище стало самым кошмарным из всего, что я видел, поэтому ноги сами несли меня прочь, а осознание того, что я бегу, пришло ко мне лишь спустя минуту.

«Вадик, мать твою, урод проклятый! Ведь это все из-за тебя! Работал бы себе спокойно, в тепле, с едой, а через восемь месяцев был бы дома!»

Мой внутренний голос бился в истерике, заставлял верить, что все могло быть иначе, что я зря сунулся сюда, зря решил бежать. Но, накричавшись, он спокойно и тихо отвечал сам себе: «Кого я обманываю, ничего бы само собой не закончилось».

Ледяной ветер быстро остудил мое разгоряченное тело, но мне было плевать. Перед глазами все еще стояла жуткая картина, и теперь я молил бога, чтобы тот указал мне путь к спасению.

Я бежал мимо выложенных на снегу бесчисленных холмиков костров. Добравшись до очередного, я остановился и, уперев руки в колени, начал бороться с одышкой. Впереди через двести метров над снежным покровом возвышалась темно-зеленая лента, и, кажется, там было мое спасение. Я оглянулся назад. Костер уже практически погас, чудаковатая машина не забивала сваи, а все, кто там работал, исчезли, все до единого, включая стража в сером плаще.

«Черт тебя дери, куда же вы подевались?»

Я оглянулся по сторонам. Поле было пустым. Никого, кроме безмолвных стогов, все словно испарились. Я побежал дальше. Ноги утопали в снегу, мое тело стало полем боя усталости и гонящего вперед адреналина. Чувство преследования давило на пятки, я без конца оборачивался, прижимался к снегу, скрывался за стогами, перемещался перебежками. Наконец деревья стали больше, и до леса оставалось каких-то метров пятьдесят. Я не мог поверить, что так легко смогу сбежать. Как оказалось, не напрасно.

Их было трое. Серые, ничем не опоясанные плащи, совершенно не развевающиеся на ветру. Лица бледнее снега, точно вырубленные непрофессиональным скульптором в мраморе, и те самые глаза. Глаза, которые я видел в свой первый день. Глаза, как космические дыры: черные и бескрайние, способные затянуть в себя целую галактику, что уж говорить об одной душе. Сердце ухнуло и, переместившись из груди куда-то в ботинки, разнесло немую боль по всему телу.

Они молча смотрели на меня, опустив руки по швам.