Первая ударила в черные взлохмаченные воды океана, другая – в белый песок на побережье, и третья – в Тибидохс, в Башню Привидений. Этот последний удар был таким оглушительным, что Таня и Сарданапал упали на колени, закрывая уши.

О силе первых двух молний ничего не известно, от третьей же бронзовый флаг-флюгер на крыше Башни Привидений почернел и расплавился.

На краткое время над берегом повисла мертвая, пугающая тишина. Потом небо разверзлось, и хлынул дождь. Прямые яростные струи падали почти отвесно. Это был не просто дождь. Казалось, кто-то просто поднял океан и перевернул его у них над головами.

– Перун победил… – сказал Сарданапал. Он сам едва слышал свой голос, так силен был недавний гром.

– Откуда вы знаете, что Перун? – спросила Таня.

Пожизненно-посмертный глава Тибидохса взлохматил ей волосы."

"– После победы Перуна над врагом всегда высвобождаются воды… Вода – это кровь, вода – это жизнь. Мокошь, Додола, Марена, сколько бы имен у нее ни было. Так было и так будет. Если бы победил Триглав – землю спалило бы жаром, а еще спустя миг заковало бы льдом, – пояснил он.

Таня склонилась над Ванькой и положила его голову себе на колени. Он уже приходил в себя. Сбоку на лбу у него запеклась кровь. «Бедный Ванька – вечно ему достается», – подумала Таня Гроттер. Она давно заметила: если на поле, где стоит сто тысяч магов, должен упасть один-единственный кирпич, то посадачной площадкой для него обязательно станет макушка Валялкина.

– Как ты узнала истинное имя Триглава? – спросил Сарданапал.

– Догадалась. Я недавно читала сербскую сказку и подумала про три жертвы. Это троичная символика. В сказке одна из голов Трояна пожирает людей, другая – скот, третья – рыбу, путешествует же он ночью, боясь солнечного света. Когда гадают, будет ли война, жрецы проводят вороного коня Трояна трижды через девять копий. Снова три. Вот я и подумала, что это больше похоже на Триглава, чем на Перуна. У нас в Тибидохсе все тоже повторялось по три раза. К тому же Перун не нападает ночью или тогда, когда солнце закрыто метелью. Он не боится света и всегда громко произносит свое имя, чтобы враги знали, кого страшиться, – сказала Таня.

Ванька наконец встал. Он был слишком слаб, чтобы сесть на пылесос, и Таня с Сарданапалом поддерживали его под руки, медленно продвигаясь к Тибидохсу. Таня смотрела на Ваньку, и ледяная заноза страсти к Пупперу таяла в ее сердце от огромной радости, что Ванька жив и снова с ней. И радость эта была так велика и сильна, что Таня была уверена: она останется с ней навсегда.

– С Семь-Пень-Дыром мне придется поступить строго. Едва ли стоит взывать к его совести, ибо таковой у него нет, и это надолго. Переводить же его уже некуда – он и так на темном… – Сарданапал нахмурился, но тотчас лоб его разгладился.