Все последующие дни Тимофей не находил утешения, без конца вспоминал разговор, состоявшийся незадолго до его отъезда, ставший для них последним.

«Мы еще увидимся?» — спросила тогда Таня.

«Конечно. Как же может быть иначе», — ответил он.

В искрящемся взгляде девушки Тимофей видел надежду и радость. С головой окунувшись в нежданную любовь, она не заметила беду, топтавшуюся у порога.

Останься Татьяна живой, возможно, Романцев воспринял бы произошедшее между ними как романтическое приключение, какие нередко случаются между мужчиной и женщиной, испытывающими взаимную симпатию. На войне это чувство особенно острое. Люди быстро сходятся, понимая, что завтра для них может не наступить. В этом сближении есть что-то от отчаяния, есть понимание того, что в мирной жизни кто-то недолюбил, что-то недосказал. Само собой возникает желание наверстать упущенное.

Со временем воспоминания о ней под грузом насущных переживаний потеряли бы остроту, потускнели, а нечаянная встреча воспринималась бы как просто приятный эпизод в биографии.

Теперь его душа была покалечена, Тимофея мучила совесть: терзала, резала без ножа, сыпала на раны соль и не давала утихнуть боли, буквально выворачивающей нутро наизнанку. Навалившееся отчаяние заставляло его глухо рычать от бессилия. Худшее свершилось — Татьяны не стало. Что-либо изменить он был не в состоянии. Должно пройти много времени, чтобы рана зарубцевалась, хотя прежним он уже никогда не станет.

С Татьяной, жившей неподалеку от его дома, он был знаком еще до войны. После окончания школы она поступила в медицинский институт, а он — в Школу красных командиров. Судьба их разделила навсегда безо всякой надежды на встречу. Вот только никак он не мог предположить, что свидеться придется на фронте, в Белоруссии, во второй линии обороны, где она будет служить военврачом в полевом госпитале. И погибнет не от вражеской пули где-нибудь на передовой, а от рук немецкого агента, заброшенного в наш тыл.

Открыв глаза, Романцев стал смотреть в потолок, не в силах успокоиться. Жена Зоя лежала рядом, тихонько посапывая. Она видела тревожное состояние мужа, но, как мудрая жена, с расспросами не приставала, опасаясь услышать откровение, после которого совместная жизнь станет невозможной. И воспринимала Тимофея таким, какой он сейчас есть.

Скорбные мысли блуждали в закоулках его сознания, тревожили, мучили, расчленяли его на маленькие куски, не давали уснуть. Следовало совершить над собой усилие, чтобы помочь горечи выбраться из лабиринтов подсознания и освободить душу от щемящей боли. Вот только ослабленный и потерявший себя прежнего Тимофей не имел для этого ни желания, ни силы.

Пусть будет как есть.

Он закрыл глаза.