У нас в семье никто не напивался… до кровавой рвоты и галлюцинаций.

– Это неправда, – сказала Настя слабым голосом. – Ты все врешь.

– Я пыталась его спасти. Всякий раз он обещал мне, что больше такого не повторится, и все, разумеется, повторялось. Ему перестали давать работу, а я стала писать за него. Он говорил, что покончит с собой, если не сможет писать.

– Как – писать за него?.. – недоверчиво переспросила Настя.

– Очень просто, – сказала мать. – Я писала, он относил в редакцию.

– Так не бывает, – пробормотала дочь.

– Я выводила его из запоев, потом лечила от белой горячки, – продолжала Тонечка.

 – Довольно скоро он забыл, что ничего не пишет, что пишу я. У него в голове была четкая схема: он диктует, а я записываю. Но он ничего не мог диктовать. Он был то под капельницами, то в сумасшедшем доме. Потом он умер, а я продолжала писать сценарии. Романы писать перестала.

– Мы с дедушкой изо всех сил старались помочь, – вставила Марина Тимофеевна, – не столько этому человеку, твоему отцу, сколько нашей дочери, конечно. Сколько приходилось его искать, ловить, вынимать из каких-то клоповников! Сколько дед сил потратил на его лечение! Он умер от инсульта, когда ему позвонили в очередной раз и сказали, что зять опять сбежал из клиники и нужно предупредить жену, чтобы она забрала ребенка и уехала.

То есть тебя забрала! Он очень буянил, когда выпивал. Мы за тебя боялись.

– Я не верю ни одному вашему слову, – выговорила Настя. Ей нужно было как-то спасаться, спасать свой мир, в котором они так прекрасно жили с гениальным и рано умершим отцом. – Вы слышите? Ни од-но-му!

Мать и бабушка переглянулись.

– Настя, – бабка поднялась и принялась заваривать мяту. – Если ты на самом деле хочешь, можешь посмотреть документы.

У меня остались выписки из истории болезни, кое-какие счета. Не знаю, зачем я все это храню.

Воцарилось молчание.

Тонечка пальцем чертила на скатерти узоры. Стебли мяты ломались с тихим хрустом. Посапывали батареи.

– Хорошо, – в конце концов сказала Настя. – Это невозможно, но пусть, пусть. Но почему ты мне никогда не рассказывала, что пишешь сценарии? Ни разу, ни слова!

– Мы вообще не хотели, чтоб ты знала, – Марина Тимофеевна подала ей кружку с чаем. – Мы хотели, чтоб ты была спокойна и любила своего отца.

И у нас получилось!

Тонечка поднялась и опять обняла Настю, очень крепко.

– Ну, как же я могла тебе сказать? Ты бы стала читать, и очень быстро сообразила, что романы и сценарии написаны одной рукой. А мне казалось важным, чтоб ты ничего не узнала. Вот я и придумала, что работаю в конторе, пишу бумажки. Иногда привожу бумажки домой и тут тоже пишу. Ты ведь моей жизнью никогда особенно не интересовалась.

…Это правда. В жизни матери не могло быть ничего особенного, вот она и не интересовалась.