В виде медальона, висящего на браслете, старинные. А потом они пропали.

– Я не знаю ничего про ее часы, – сказала Мила. – Тебе-то это зачем?! Ты что? Следователь? Или у тебя жажда сенсаций?

– Нет у меня никакой жажды! Но у Светы сначала были часы, а потом пропали. А она говорила, что у нее в этих часах вся жизнь, и никогда их не снимала. Вы не знаете, что там у нее было?

Мила посмотрела на нее, пошевелила губами и ничего не сказала. Потом доела из миски кашу и поднялась.

– Я не знаю, что там у нее было, – сказала она с презрением. – А если б и знала, ни за что не рассказала!

– Почему?!

– Потому что Светка умерла, – отчеканила Мила.

 – Ее больше нет. И никого не касается, что за часы у нее были!

– Но ведь ее убили… – пробормотала Настя. – Вам неинтересно знать, кто?

– Я даже думать об этом не хочу, – сказала Мила. – И тебе не советую. Есть же какие-то приличия!

– Вы поймите! – вскрикнула Настя, но Мила уже пробиралась между обедающими прочь.

Она поставила миску на стол возле раздачи, что-то сказала Эмме и ушла за калитку.

Настя проводила ее взглядом. Ей хотелось догнать, объяснить, сказать, что ей просто очень жалко несчастную Дольчикову, у которой никогда больше не будет весеннего снега, съемок, «перекостюма» и гречневой каши из полевой кухни.

Но как это сделать, она не знала, и осталась сидеть, сгорбившись под теплым клетчатым пончо.

* * *С утра Тонечка засела за сценарную заявку. Герман вчера язвительно осведомлялся, не позабыла ли она вконец о своей основной работе, и она сказала, что ничего подобного, хотя позабыла начисто.

Полдня она не выходила из своей комнаты, решив навалять эту проклятую заявку за день от начала до конца.

Марина Тимофеевна принесла ей чашку бульона и сухарики.

– Мне кажется, – сказала она, немного помолчав у Тонечки за спиной, – мы должны поговорить с Настей. На ней лица нет.

– Поговорим, – согласилась Тонечка, думая о том, как ее героиня – разумеется, молодой и перспективный следователь, – сейчас обнаружит «следы волочения» и какой из этого сделает вывод.

– Джессика сходила на станцию и купила журнал «Форбс», – проинформировала мать. – Мне кажется, мы должны всерьез озаботиться поиском ее родителей.

– Озаботимся, – пообещала Тонечка.

Мать еще немного помедлила и вышла.

Тонечка прилежно писала часов до пяти, и конца-края работе видно не было, когда неожиданно затрезвонил дверной звонок. Тонечка и ухом не повела. Когда выпадало счастье поработать дома, она на звонки не выходила, Марина Тимофеевна вполне справлялась без нее.

Она продолжала писать – на этот раз молодая и перспективная обнаружила, что на улице, где совершилось ужасное преступление, не горели фонари, и неспроста, – но звонок вновь зашелся.