Миру и все, что с ней связано, никогда не забудет, но со временем образ ее постепенно сотрется, а сильные чувства и поразительные ощущения потеряют яркость и поблекнут, как обычно и бывает в жизни.

На следующий день он перевез к себе Петьку, и Ольга оформила малыша в садик, находившийся рядом с их домом.

Все. Крепкая семейная жизнь. Долг и обязательства. Хватит ерунды.

На следующий день после их ночи с Барташовым и его ухода Мира все же улетела в свою любимую Италию. И даже поселилась в той самой старинной гостиничке, которая ей так нравилась. Но на этом, можно считать, ее путешествие и закончилось.

"Большую часть времени она проводила в кровати, прокручивая в голове несчетное количество раз все их встречи и разговоры с Барташовым и, конечно же, их последнюю ночь, прощаясь с ним и оплакивая себя и их обоих.

День на пятый она все же начала выходить из гостиницы и гулять по городу. А к отъезду ей даже удалось кое-как собрать ошметки себя в какой-то непонятный ком, способный пусть и условно, но все же существовать в социуме.

Надо было учиться как-то заново жить и прилаживаться к себе новой, изменившейся после той ночи навсегда, как учится заново жить человек, перенесший тяжелую травму или инсульт, – учится снова есть, пить, говорить и ходить.

Не осознавая того и не замечая, Мира даже двигаться стала, как больной человек – экономя силы и ограничивая движения, словно боялась потревожить огромную, незаживающую рану.

А вернувшись в Москву, начала жить заново. На раз, два, три.

Раз – просыпалась утром и говорила себе:

– Надо жить дальше.

Два – садилась на кровати, спускала ноги на пол и повторяла:

– Надо жить дальше.

Три – поднималась, шла в ванную, принимала душ, заходила в кухню, останавливалась посередине, понимая, что не сможет ничего съесть, и говорила себе вслух:

– Надо жить дальше.

Даже если очень хочется подохнуть.

Что-то превратилось в пепел у нее внутри. Мира перестала смеяться, редко улыбалась, не принимала участия ни в каких посиделках, праздниках и компаниях, увиливала от семейных сборов, избегала друзей.

Но она заставляла себя жить дальше и выполняла всю свою работу – служила в театре, дублировала и читала на студии звукозаписи, заставляла себя заниматься своими любимыми куклами, есть, пить, чтобы двигаться.

Даже неожиданно снялась в кино в небольшой роли неизлечимо больной девушки, уж очень созвучной с ее внутренним состоянием, и, как утверждал режиссер, идеально попав в задуманный образ.

Она находилась в постоянном внутреннем диалоге с собой и озвучивала каждый свой шаг, уговаривая себя, как умственно отсталое дитя.

«Так, – говорила она себе, – теперь сделай это. Просто сделай, и всё. Молодец. А теперь сделай это. Подними обе руки и сделай».

Делала и двигалась дальше.