Но с Мирой все произошло иначе – на первом плане были душа, чувства, эмоции, и они усиливали и добавляли небывалых оттенков физическим ощущениям. А когда через них, соединенных, проскочил поток какой-то удивительной энергии, Андрею показалось, что его душа вообще отделилась от тела.

Что это было? Как так получилось? Чем таким небывалым их наградили с Мирой?

А потом она его кормила, и они разговаривали, и было в этом их разговоре за столом столько уюта и естества, что у него что-то теплилось в груди и казалось, что он находится в единственно правильном месте своей жизни.

Следующее их соединение стало совсем другим, фантастически нежным, полным ласки и трепета, познания друг друга, и на вершине на этот раз обошлось без электрических дуг, но пережитые чувства были не менее мощные и поразительные.

Когда Андрей проснулся утром, Миры рядом не оказалось. Осталась вмятина от ее головы на подушке и ее запах, и он улыбнулся, принюхиваясь к тонкому аромату."

"Потянулся всем телом до хруста в костях, довольный, одухотворенный какой-то. Ни о чем не хотелось думать, ничего планировать, хотелось позвать ее, прижать к себе и подержать так, полежать вместе, обнявшись.

Просто полежать, чтобы чувствовать ее всю рядом, в своих руках.

Он услышал, как у Миры пропел вызовом смартфон где-то в кухне и она быстро ответила.

– Да, Евгений Леонидович, – услышал Андрей ее голос. – Когда запись? Так. Пишу. Пятнадцатого…

Она повторяла числа и время, записывая за говорившим, уточняла, когда у нее спектакли, а Барташов чувствовал, как исчезает, улетучивается из его души и сознания радость, искристость жизни и улыбка счастья.

Все. Вот и все – билось у него в мозгу, отдаваясь болью.

Он сел на кровати, чувствуя себя стариком, облокотился на колени, опустил голову, пытаясь совладать с собой и собрать осколки, на которые, как ему казалось, разлетелось что-то важное внутри.

Вдохнул долгим, затяжным вдохом, задержал дыхание и выдохнул, резко встал, прошел в гостиную, собрал свои разбросанные вещи и оделся.

Она все поняла. Она поняла все до того, как он начал что-то говорить. Стоя к нему спиной, что-то готовила на плите, и вдруг эта ее тонкая спинка окаменела, и, дрогнув, лопатки выпрямились, словно она ожидала удара сзади.

Барташов и нанес этот самый удар, к которому она приготовилась.

Он не мог говорить, не мог что-то объяснять, да и пытаться не собирался, сообщил, что женат, она ответила цитатой из Островского, он смотрел в ее побелевшее лицо, окаменевшее вместе со всем ее телом, не выражавшее эмоций, и от того ставшее похожим на маску.

Потом, множество раз прокручивая в голове свой уход, Барташов не мог понять, как смог тогда отодрать себя от нее. Как смог разорвать то, что соединяло их в одно целое, и уйти.

Он не понимал, как смог уйти.