Куда деваться, не станешь же ей объяснять. Да и себе заодно.

Когда он увидел Миру…

Когда он увидел Миру, у него остановилось сердце. Совершенно реально – раз, и остановилось на какие-то секунды, а потом грохнуло о ребра, как в пустое ведро упало, и заколотилось.

Он даже не мог бы сказать, как она выглядела и во что была одета в тот момент, – он смотрел прямо в ее глаза и понимал, что пропадает. То невидимое, необъяснимое, что связывало их, было настолько властно над всеми его глупыми трепыханиями, над попытками бежать от нее, что сопротивляться этому было бессмысленно.

Да и невозможно.

Мира ушла. Не от него – ушла с выставки, ожидая его. Это было не умозаключением Барташова, а абсолютным знанием, да потому что точно так же, как в ту ночь, когда он уехал, они снова были едины и думали, чувствовали и дышали, как одно целое.

Андрей Барташов сильно отличался от большинства современных мужчин его возраста духом, разумом, сознанием и внутренним мужественным стержнем он был на порядок выше своих ровесников.

Он умел гвозди забивать своей силой воли, когда того требовали обстоятельства, и крепиться, как свернутый в узел железный штырь.

Но у него перегорали все предохранители внутри и лопались жилы в душе, когда пришлось держать нейтрально-отстраненное выражение лица, кивать головой, не слыша и не понимая, что ему говорят, всем своим существом будучи не здесь, а там! Там – с Мирой!

Десять минут! Он выдержал десять минут – как целую жизнь! Каждую секунду он переживал с трудом, постарев на пару лет от этих усилий!

Десять минут! Все!

– Оль, мне надо уйти, – сосредоточенно и строго сообщил он жене.

– Что-то случилось? – слегка встревожилась она. – На работе?

– Да, – ничего не объясняя, подтвердил Барташов. – Я позвоню.

Андрей не очень хорошо помнил, как отдавал распоряжение водителю, как вызывал такси и ехал, весь устремленный к ней, к Мире.

Дверь в квартиру была приоткрыта, он вошел в полумрак прихожей, запер за собой дверь и прошел туда, где горел тусклый свет.

Она ждала его, стояла посреди комнаты и ждала. И он преодолел разделявшее их расстояние и, заглянув ей в глаза, прижал к себе.

И задохнулся от накрывшего его ощущения!

Она словно идеально уложилась в его объятиях, так ладно, так правильно, так единственно верно. Вся, целиком. Все, что последовало потом, потрясло Барташова до всех имеющихся у него глубин души, духа, сознания и изменило навсегда.

Как для любого человека, особенно для мужчины, в сексе для Барташова превалировали физические ощущения, и только после накатывала душевная благость, в случае если вершина была хороша и с партнершей возникла взаимная симпатия.