– А вообще все правильно сделал, молодец, затаился…

Но что-то с Шашкевичем было не так. Он окаменел, сидел на коленях, сжимая фонарик, который недавно выключил, и даже в тусклом лунном свете было видно, как его щеки становятся бледными.

– Ты чего? – насторожился Ракитин.

– Сами посмотрите, товарищ майор, – с хрипом выдавил оперативник.

Андрей, поколебавшись, включил фонарь, осветил мертвеца, потом другого. Ком поднялся к горлу. А ведь всякого за эти годы нагляделся…

Мальчишке от силы было лет тринадцать. Он лежал, раскинув руки – невысокий, щуплый, курносый, таращился в небо ясными глазами.

Кепи слетело с головы, светлые волосы были спутаны, пропитались кровью. Автомат отлетел в сторону, худые кулаки были гневно сжаты.

Вторым покойником оказалась девчонка. Возможно, постарше на год-другой, но все равно ребенок – крепкая в кости, приземистая. Она тоже потеряла кепи, и волосы, собранные в пучок, рассыпались по битым кирпичам. Во время падения она поранила голову, из раскроенного затылка вытекала кровь.

Паршиво стало на душе от такого зрелища. Оперативники отвернулись.

– Вот так пироги, – озадаченно пробормотал Корзун.

Шашкевича явно впечатлило это событие, он сидел с опущенной головой, потом проговорил:

– Я же не разглядел их, еще удивился, почему такие маленькие. Потом осветил… а это дети, сущие дети, я же пацана с девчонкой свинцом вдоль и поперек прошил…

– М-да, – почесал затылок Вобликов и, вытянув шею, посмотрел по сторонам. – Сдается мне, что их сверстники окопались неподалеку и не прочь отомстить… Шашкевич, прекращай убиваться, это враги, они в тебя стреляли. Ты их пожалел, а они бы тебя пристрелили. Легче бы стало?

– Тебе легко говорить, – зарычал оперативник.

 – Сам нормально будешь спать, а мне как жить теперь с этим? У них же мамки есть…

– Как-то придется, Федор, – рассудительно изрек Ракитин. – Они не оставили тебе выбора. Оживить не получится, да и какой прок их оживлять, опять за оружие возьмутся. Это Гитлерюгенд, последняя надежда рейха, а теперь, когда надежда померла, будут гадить, учинять засады, убивать исподтишка… Их мозги так устроены, выдрессировали их, как собачек. Ребятня – народ доверчивый, лепи из них, что пожелаешь. Успокойся, Федор, ты все правильно сделал.

Они по нам стреляют, а мы им пальчиком погрозим? Вспомни наших детей, их вообще массово убивали, причем намеренно…

– Вы не понимаете, товарищ майор, – изводил себя Шашкевич, – знал бы я, что это дети, по ногам бы саданул, чтобы не насмерть… Все понимаю, бить фашистов надо, под корень изводить заразу, но эта мелкотня-то при чем? – Оперативника, похоже, сильно пробрало, поразили мертвые детские глаза. В сущности, все правильно: дети – они и в Германии дети.

– Хватит самоедством заниматься, – процедил Ракитин.