Потом сказал, что, когда я приду в себя, он запишет мои показания. Спешить с этим некуда. Я все еще смотрел в окно. Водитель еле видимой машины неуклюже парковался. Кроньчак спросил, есть ли у меня кто-нибудь, есть ли у меня место, где провести эту ночь. Я молчал. Внизу пробежала стайка подростков. Кроньчак присел рядом со мной, на подоконник.
– Может, мне лучше было бы помолчать, но самое главное, чтоб ты сейчас был среди людей. Я знаю, что такое потеря. Лучше, чем ты думаешь. Мы пройдем через это, парень. С этим можно жить. Улыбаться трудно, а жить можно. Не хочу тебя так оставлять.
Его голос зудел, стал неважным, я перестал его слышать. К дому подъехала «Скорая». Собирались зеваки в распахнутых куртках и штанах неопределенного цвета. У них были одинаковые, расплывающиеся лица. Издалека доносились крики старой Владиславы. Завтра я проснусь, и все будет хорошо, сказал я себе. А может быть, и нет.
Над Рыкусмыку повисла новая яркая точка. В замке зажегся свет.
8Тело вынесли, я захлопнул дверь. Кто-то стучался. Я тихо сидел в темноте. Я не знаю, что такое тишина. Телефон звонил так долго, что разрядился. Пришел короткий сон, ушел, появилась дрожь. Иногда тени на стенах оживали, принимая силуэт Теклы. Тогда я прятал лицо в ладони.
У меня не было воспоминаний. Меня поразило близнецовое сходство наших дней. Другие люди – о которых я мало что знаю – носят в себе запись первого свидания и первого сексуального опыта, хранят снимки из отпуска.
Она всегда была бледной и тихой. Много времени проводила под душем, из-за чего мы всегда много платили за воду. Готовила мне вареную курицу с рисом и брокколи. Руки ее при этом дрожали.
В этой огромной пустоте, в неприсутствии, вырос скрежет. Раньше его приглушали ее шаги, стоны, бормотание. Давил его звон кастрюль и многочасовой шум воды из душа. Бархатный шелест. За окном огни города зажигались и гасли в недоступной мне последовательности. Я открыл кран в ванной, но это было уже не то же самое. Я хотел уничтожить половину кровати.
Комментарии
Добавить комментарий