Владислава спросила, спускался ли я туда, вниз. Ответа не потребовалось.

– Я всегда была независимой и считала, что если я о себе не позабочусь, то никто не позаботится. Годы летели. Мои многолетние отношения закончились внезапно, и я подумала, что уже никогда никому не смогу верить. Так оно и вышло. Я работала и ездила по миру. Шло время. Когда тебе тридцать лет, то думаешь, что все еще впереди. Около сорока я сказала себе, что у меня впереди еще столько же. В пятидесятый день рождения я перепугалась. Как же так, еще двадцать, ну, может, тридцать лет, и конец? Как видишь, в этом единственном я ошиблась.

Я попытался что-то сказать. Владислава приложила палец к губам.

– Это признание не доставляет мне удовольствия. И я не изменила своего мнения о тебе. Но я все же считаю, что ты должен знать. В пятидесятый свой день рождения я поняла, чего мне не хватало всю жизнь. Ребенка, Шимек. А потом я поняла, что не все пропало, что достаточно пойти в нужное место и станцевать там. Так просто!

– Туда не ходят в одиночку.

– Ты думаешь, я такая одна была? Я пошла с другой женщиной, потому что именно так это и делается. Младше меня, бесплодная. Можно сказать, что у нее оказалось меньше сил, а у меня больше счастья. В тот же самый день я забеременела Теклой. В принципе это все, что тебе надо знать. Мне казалось, что все будет хорошо. Я не знала, что оставляю своей дочери. Ты прекрасно знаешь, правда? Вы одинаковые. Были одинаковые. Может быть, именно поэтому я тебя не люблю. Потому что мучаешься так же, как она. Из-за тебя я не могу забыть о том, что живет там, внизу.

Она выпила коньяку. Я спросил, зачем она мне все это говорит. Она рассмеялась и снова наполнила рюмку.

– Врач говорит, что мне уже можно пить. И вообще все можно. А говорю я это тебе, чтоб ты задумался, кому помогаешь. Что человек типа Вильчура может сделать, если получит в лапы этот вход.

– Вильчур ничего не знает.

– Ага, конечно. Я знаю, ты знаешь, Герман знает лучше, чем ты думаешь. Все знают. Только молчат. Об этих делах не говорят.

Я оставил ее в неподвижности над янтарной рюмкой и пошел, поднимая горячую голову. Все постепенно начинало складываться. Мне нужен был еще один разговор.

По дороге к отцу я прошел мимо Германа, сгорбившегося над своей тележкой. Текла унаследовала его глаза.

8Мой отец давно переехал со Стальной, поменял три «Шкоды» на один «Джип Чероки»[21], запаркованный перед гаражом на дорожке, окруженной садом. В пруду мерцала рыбья чешуя, ветер раскачивал качели. Дом под Рыкусмыку, деревянный, двухэтажный и современный, на большом участке.

Отец в первую минуту не узнал меня. Он растолстел. Кожа у него была здоровая.