Оказалось, что я много чего умею делать, только человека убить не умею. Я когда до того об этом думал, то, клянусь тебе, уверен был, что бах-бах – и обратно с легким сердцем. О нет, Шимек. Ну и вот, оставляю деда живым. И к себе на хату, хватаю, что могу, и сматываюсь с этого Берлина от недавних коллег. И даже до вокзала не добрался. Пришли трое, сунули меня в багажник, ну, думаю, парень, зашибись ты устроился. Прикопают меня в лесу, и все дела. А тут сюрприз. Сунули меня в подвал. Я тебе честно скажу, обосрался. Не знаю, сколько я там просидел. Наконец, слышишь, Шимек, дорогой, вынимают меня оттуда, суют под душ, дают шмутки с иголочки, и я, прикинь, узнаю тот дом, а деда на коляске так уж точно. Сукин сын за пару часов убрал всех, кого надо. Похоронил я коллег, понимаешь меня? Всех. Все в песок пошли. Дед на меня смотрит и смотрит, а я боюсь, что опять штаны уделаю. Убей ты меня уже наконец, хотел я ему сказать, у меня был шанс, теперь он у тебя, давай, до свидания. А меж тем дед, я знаю его имя, но тебе не скажу, и говорит, что я человек хороший и теперь буду жить как хороший человек. Он мне эту жизнь обеспечит. Спросил, как его жизнь оценили. Две тысячи евро, столько мне обещали. Тут он смеяться начал. Умер меньше чем через год. Угадай, Шимек, кому он все бабло оставил? Здорово, да? А знаешь, что еще лучше, братишка? Он повесился. Шнур к ручке – и прыг с коляски. Понимаешь ты это? Я вот не понимаю. Но я похоронил дружков, его похоронил, и вот у меня вагон бабла.

6На следующий день в Рыкусмыку появились полицейские из Легницы, но Кроньчак исчез. Не появился в участке, его квартира была закрыта и пуста. Машина стояла на парковке у дома. Полицейские вернулись к себе, а городок начал кипеть от сплетен.

Нашлись такие, кто видел, как Кроньчак садится в утреннюю маршрутку с чемоданом, полным ценностей. Другие утверждали, что залег у любовницы и ждет, пока дело стихнет. А третьи видели его в подворотнях, проулках и в самом темном углу у Дызя. Старый мент якобы что-то там искал. Или чего-то ждал.

7Владислава позвонила в офис, дескать, хочет сказать мне что-то важное. Голос у нее был слабый. Я предложил обед в «Ратуше», но она не хотела об этом и слышать. Сказала, что некоторые вещи надо обсуждать только дома, каким бы этот дом ни был.

Она резко постарела. Положила на скулы румяна и обвела глаза черной тушью. Дом блестел, смрад исчез. Я присел. Владислава принесла утку в апельсинах и стакан сливового компота. Я услышал, что хотя бы изредка должен съесть что-нибудь приличное. Она смолкла. Сидела, сверля меня взглядом. Забрала пустую тарелку, вернулась с бутылкой коньяка и одной рюмкой. Сказала:

– Скоро будет сорок лет, как я плясала для быка."

"Прошла минута, пока я понял, о чем мы на самом деле говорим.