В дальнем конце узилища по-немецки частила женщина — она глотала слова, давилась слезами. Иван прислушался, но понимал лишь отдельные слова и словосочетания. «Грету отпустили… почему я здесь? Господин офицер… Я ничего не сделала…»

— Все они ничего не сделали, — проворчал Януш, который немного понимал по-немецки.

— Немки здесь тоже сидят? — удивился Иван.

— Кто здесь только не сидит. Может, обидела кого из офицеров… Им ведь тоже в этом городе жрать нечего, проститутками работают, спят со всеми подряд — в основном за еду… Знаешь, приятель, мне плевать на немок.

Через час пришел безмолвный надзиратель, открыл камеру и переправил за порог две алюминиевые плошки, закрытые крышками. На одной из крышек лежала ложка и вполне увесистый кусок серого хлеба. Надзиратель без выражения глянул на арестанта, запер «калитку» и убрался.

— Живут же люди… — с завистью протянул Януш, — за что, интересно, тебе такая честь?

— Привилегированный слой населения, — похвастался Иван и забрал доставленную еду.

Полковник Ритхофен, похоже, проникся заманчивым предложением. А может, не определился, но решил на всякий случай не жечь мосты. В одной миске было что-то вроде супа с чем-то вроде мяса, в другой — жидкая овсяная каша с худенькой сосиской. Тухлятиной не пахло. Наверное, данными кулинарными шедеврами кормили немецких солдат, несущих службу в тюрьме. Германская кухня времен текущей мировой войны разносолами и обилием блюд не отличалась. Немцы питались скудно: картошка, квашеная капуста, каши из злаков, иногда сосиски с сардельками. Львиную долю рациона составляли консервы, безвкусные галеты и горький шоколад. Иван с аппетитом ел, причмокивал. Выскреб первую миску, взялся за вторую. Исподлобья покосился на Ковальского, быстро все съел, облизал ложку. Ковальский с недоброжелательностью его разглядывал, несколько раз сглотнул. Остался хлеб, к которому Иван не притронулся. Подобравшись к решетке, он сел на корточки, вытянул руку с хлебом за решетку и отправил по полу через щель.

— Держи, приятель…

Краюха бодро запрыгала в нужном направлении. Януш поймал ее, как вратарь лихо закрученный мяч, с благодарностью посмотрел на Ивана и удалился в темноту, откуда мгновенно донеслось чавканье. Людей в тюрьме кормили редко, а если что-то приносили, то вместо мяса были черви. Пока ничего не происходило, и Таврин пристроился на нары, вытянув ноги. Чувство времени начинало подводить. По приблизительным подсчетам, подступала ночь…

Этой ночью в городе было сравнительно тихо. Лишь иногда вздрагивали стены от отдаленных разрывов, да еще противный зудящий, то затихающий, то нарастающий звук — словно работала с перерывами стоматологическая бормашина. Над городом кружила авиация — поди, разберись, чья.