Я хотела ему сказать, что вообще непонятно, что это было за Средство и от чего оно помогло, да я и не медик, ждите других попаданцев…

— Не было бы это грехом, ибо господь дает волю детям своим, я помолился бы ему, чтобы он вразумил вас и наставил на путь служения ему.

— О чем вы, отец? — переспросила я. — Я люблю господа всей душой и мечтала бы остаться в стенах монастыря, но…

«Но» — вон та малышка, которую ты благословил минуту назад, а будь все в другом месте в другое время, склонился бы перед ней в поклоне. «Но» — это ее величество София. «Но», которое меня держит сильнее всех обязательств и клятв.

— Слава господу нашему, он хранит ее, — тихо добавила я. — Я не могу уйти из мира, честный отец. Я не могу оставить ее ве… сестру Софию. Я нужна ей.

Настоятель кивнул.

— Завтра будем рады видеть вас, сестра. Да хранит вас господь, даст вам силы и утешение.

Я поклонилась, развернулась и пошла к выходу. София весело болтала с пожилой послушницей, которая занималась в госпитале травами. Схватив меня за рукав, королева взахлеб делилась радостью:

— Сестра Барбара научит меня варить снадобье, которое помогает роженицам! Представляешь? — Ее глаза сияли как никогда, и как никогда она была похожа не на измученную интригами и чужой злобой юную королеву, а на полного жизни и сил подростка. — Адриана… это так… необычно, когда ты кому-то нужен… Пусть даже ты делаешь что-то, что кому-то может быть нужно!

— Вы будете прекрасной, мудрой и знающей королевой, сестра, — улыбнулась я и обняла ее. Да пошли к чертовой бабушке эти церемонии! Сестры обнимались, приветствуя друг друга. Бесспорно, здесь где-то тоже шла мышиная возня, но она не была такой явной, отравляющей всех и вся. И София прижалась ко мне в ответ. — Ваши подданные будут искренне любить вас не только за красоту и за добрый нрав, но и за вашу заботу о них.

— Ты ведь меня не оставишь?

— Нет, — пообещала я. И я не врала."

"У меня никогда не было детей и желания их завести. Я могла простить людям многие слабости — нельзя требовать от всех, чтобы они были как я: пробивными, сильными, умеющими справляться с неудачами, способными отделить главное от второстепенного и ненужного вовсе… Но меня доводили до белого каления новости, что где-то по вине взрослого идиота пострадал ребенок. Да, София была королевой, но в первую очередь — беззащитным ребенком. И беззащитным втройне потому, что кроме меня и закона, определяющего момент конфирмации — ее восемнадцать лет — ребенком ее давным-давно никто не считал.

Она была значимой фигурой, которая многим мешала. Я не могла позволить, чтобы ей причинили зло. Она нуждалась в моей защите. Она плакала у меня на груди, потерянная, несчастная и одинокая. Она, может, сама того не желая, доверилась мне, и у меня не находилось сил ее предать.