— Пиши! Пиши, если не хочешь, чтобы я тебя прям сейчас отволок за шкирку в отряд, на губу!

Я хмыкнул.

— Ну хорошо. Разрешите? — Кивнул я на бумагу с ручкой.

Капитан, сгорбившийся, напряженный, как шакал перед прыжком, вдруг посмотрел на меня благосклоннее. Однако все еще с некоторым подозрением.

Сорокин откинулся на спинку стула. Бросил:

— Так бы сразу. Разрешаю, Селихов. А еще обещаю, что расследование будет тщательным. Если найдутся смягчающие обстоятельства, следствие их обязательно учтет, я позабочусь.

— Вы очень великодушны, товарищ капитан, — съязвил я.

— Пиши, — раздражено сказал Сорокин.

Видно было, как он насторожен. Что мое хладнокровие его очень беспокоит. Признаюсь, это меня даже развеселило.

Я пододвинул стул к уголку стола. Устроившись, стал торопливо писать объяснения. Сорокин внимательно наблюдал. Хмурился. Когда я сунул ему листик, особист быстро прочитал написанное.

— Значит сотрудничать мы не хотим, — сказал он, откладывая лист. — Чего ты тут понаписал?

— Все как было, товарищ капитан. Все, как вы попросили.

— Значит, говоришь, просто спрятался? Тебя просто не нашли духи?

— Просто спрятался, просто не нашли.

— Все это я и так знаю. Я читал документы.

— В таком случае, — я пожал плечами, — вы ничего больше от меня не услышите.

Сорокин аккуратно сложил листочек, сунул в карман. Потом недовольно буркнул:

— Свободен.

Я не сдвинулся с места.

— Свободен, Селихов, я что неясно выразился?

— Я жду ваших извинений, товарищ капитан.

— Чего? — Сорокин аж побледнел от злости.

— Вы обвинили меня в измене Родине.

Это меня крайне оскорбило. Боюсь, просто так я это оставить не могу, и должен буду доложить о таком вопиющим факте своему командиру.

— Ты никому не доложишь, — неприятно искривил губы Сорокин.

— Нет. Если вы извинитесь. Вы задели мою солдатскую честь и патриотические чувства."

"Конечно же, такие пустые нападки задеть меня не могли. За годы службы слишком толстой шкурой я оброс. Затронуть мои чувства было сложно. Да и докладывать шефу я ничего особо и не собирался. Мало мне других забот.

Однако, каюсь, грешен. Тут моя воля дала слабину, и я просто не удержался от того, чтобы поиздеваться над нахальным Сорокиным.

Я понимал, что все его обвинения — всего лишь высосанные из пальца домыслы. А еще то, что я теперь от него все равно так просто не отвяжусь. Появилась у особиста ко мне неприязнь. Чего теперь заднюю давать? Все равно будет цепляться.

Сорокин уставился на меня, как змей на мангуста. Сверлил взглядом он меня долго. Долго молчал. Думал.