– Сказала мне, что так и не смогла научиться, поэтому попросила Гонорию записать ноты, чтобы выучить наизусть.

Энн посмотрела на Гарриет, произносившую ноты так отчетливо, что даже гости на дальних рядах смогли бы понять, что она в этот момент сыграла – или, вернее, пыталась сыграть – си-бемоль.

– Почему бы ей просто не играть ноты с листа, который ей написала Гонория?

– Не знаю, – Энн ободряюще улыбнулась девочке, и та улыбнулась в ответ.

Ох уж эта Гарриет! Ее просто невозможно не любить. Теперь, став членом семьи, Энн любила ее еще больше, чем прежде, и с гордостью носила имя Смайт-Смит. Ей нравилась суета в доме и толпы бесчисленных кузин в ее гостиной, а еще – как они отнеслись к ее сестре Шарлотте весной, когда та приехала погостить. Но больше всего Энн нравилось быть той Смайт-Смит, которой не приходилось участвовать в представлении, потому что, в отличие от остальных гостей, чьи стоны и ворчание слышались со всех сторон, она знала правду: находиться на сцене гораздо хуже, чем в зале.

Хотя…

– Не могу заставить себя тихо ненавидеть эти концерты, – шепнула Энн на ухо мужу.

– В самом деле? – Дэниел поморщился, когда Гарриет заставила свою скрипку произвести на свет особенно резкий звук. – Зато я могу, потому что мои уши этого не выдерживают.

– Но ведь такой же музыкальный вечер помог нам встретиться, – напомнила мужу Энн.

– О, думаю, я бы все равно тебя нашел.

– Но не в такую ночь, как эта.

– Верно.

Улыбнувшись, Дэниел взял руку жены в свою. Это было совершенно против правил, потому что супружеские пары не вели себя так на людях, но Энн было все равно. Она сплела свои пальцы с пальцами мужа и улыбнулась – и больше не имело значения то, что Сара злобно барабанит по клавишам, а Гарриет произносит ноты так громко, что ее голос слышен зрителям в первом ряду.

Энн и Дэниель сидели рядом и держались за руки. И важнее этого не было ничего на свете."