Теряю способность мыслить трезво.

Кому свою жизнь вручаю?

Я для него пустое место. Грязь. Сука. Самка. Шлюха. Сам же повторял это неоднократно. Втаптывал в землю, смешивал с дерьмом. Унижал и разрушил, проводил по всем кругам ада, наслаждался моим падением. Кайфовал от моих слез, истерик. Забавлялся.

Или нет?

Он позволил Егору так далеко зайти. Помог ему. Поспособствовал его затее. Он отпустил меня на все четыре стороны. Распахнул клетку, подтолкнул к выходу.

По доброте душевной? Вряд ли.

И черт. Это ведь ничего не меняет, не исправляет, не искупает вину. Мы слишком разные. Между нами ничтожно мало общего. Просто трах. Разнузданный секс. Похоть. Разврат. И зов плоти вдруг заглушает голос разума.

Верно?

Я не знаю. Не хочу знать. Вообще, думать не хочу. Продолжаю стоять у окна, упираюсь разгоряченным лбом в прохладное стекло и терпеливо жду. Изгоняю прочие мысли.

Где Марат? Когда он вернется?

Подвигаю стул поближе к окну, усаживаюсь, поджимая колени к груди, обвиваю ноги руками. Свет сменяется тьмой. Густой, мрачной, тягучей. После опять вспыхивает солнце, изгоняет темноту. Пламенеющие лучи рассвета вспарывают безбрежное небо.

Автомобиль Марата возвращается. А вот он сам — нет. Белобрысый паренек покидает водительское сиденье, перекидывается парой фраз с охранником на входе в дом, потом удаляется восвояси. Слежу за тем, как он отходит все дальше и дальше, скрывается за кронами елей. Напрягаю память, однако не припоминаю, чтобы встречала его прежде.

Новенький? Странно, Марат ему сразу машину доверил. Почему?

Соскальзываю со стула, прикасаюсь ладонями к стеклу, отчаянно стараюсь унять тревогу на дне истерзанной души. Вроде спокойна внутри, умиротворена. А сердце вдруг нервно стрекочет, отбивает удары в бешеном ритме.

Что происходит?

Я пробую обернуться, но не успеваю. Горячие сильные руки обвивают тело, вбивают мою плоть в груду каменных мускулов. Вжимают в стальные мышцы, как железными цепями сжимают.

— Скучала? — хриплый голос, надтреснутый.

Ледяные иглы под кожу вонзаются. Голодная дрожь вдоль позвоночниками пробегает. Холодный пот точно иней. Сковывает, пронизывает насквозь, жилы канатами натягивает. Вокруг горла жесткая петля обвивается.

— Когда ты пришел? — тихо спрашиваю. — Как? Я не заметила. Не слышала ни шагов, ни чтобы…

— Пешком, — ухмыляющиеся губы прижимаются к горлу, жадно накрывают одержимо пульсирующую артерию. — Решил прогуляться.

Вздрагиваю, подаюсь назад, сдаюсь властным и жестким рукам, тону в этих раскаленных порабощающих объятьях. Щетина шею царапает, дразнит, отправляя табуны обезумевших мурашек выплясывать по враз обмякшему телу. Тяжелое дыхание клеймит, выжигает на мне кровоточащую печать.

— Марат, — сдавленно шепчу я.