Я опустила взгляд на его губы и судорожно сглотнула слюну. Вблизи они казались очень мягкими, почти нежными и невероятно полными, буквально напухшими под тонкой ярко-красной оболочкой. Верхняя губа чуть великоватей нижней, выпирает вперед и четко очерчена. Они очень красивые, его губы. Необычайно чувственные и манящие. Такие губы созданы целовать. Черные глаза стали еще чернее, и я напряглась от этой близости, отгоняя морок. Кем я восторгаюсь? Чудовищем? Зверем в человеческом обличии? Человеком, который не щадит никого в угоду своей распущенной натуре?

— Золотая кто…? — тихо спросила я.

— Золотая ложь.

Так же тихо ответил он, сжимая челюсти и стискивая мои косы пятерней на затылке, заставляя сильно запрокинуть голову и смотреть на него снизу вверх. Эти божественные губы так близко к моим, и я вдруг понимаю, что вся замерла и трепещу от ожидания…ожидания того, как эти губы коснутся моих губ, вопьются в них, вонзятся с яростной силой, сминая их своей властной чувственностью. Кажется, я сошла с ума.

***

*1 Золотой мираж…Золотая галлюцинация… (перевод с монгольского)

ГЛАВА 14

Мне ужасно, до боли захотелось ощутить его губы на своих губах, и это неожиданное желание ослепило свей силой и заставило задохнуться от удивления, от непонимания себя самой. Как странно смотреть на него и испытывать этот сжигающий трепет, это испепеляющее и непонятное мне ощущение его полной власти над собой и собственную готовность смириться с этой властью. Хан взял меня за подбородок. Довольно грубо, но в тот же момент эта грубость, скорее, походила на ласку, потому что его большой палец очертил нижнюю линию моих губ, затем верхнюю, затем оттянул нижнюю пальцем и провел им по внутренней стороне, цепляя десна.

— Розовая, как лепесток… — пробормотал он, — слишком нежная и…ненастоящая. Почему ты не настоящая, а…почему? Какими силами ада я настолько проклят, что вижу и чувствую тебя…но при этом понимаю, что это не ты. Пусть дьявол отнимет у меня разум.

Опять этот отчаянно ищущий взгляд, эта боль, наполняющая его взгляд до краев. Боль, которая делает его лицо нечеловечески прекрасным…боль сжигает равнодушие и цинизм, переплетается с голодом, и в ответ мое сердце отзывается болью. Как будто оно связано с ним, как будто от меня к нему тянутся невидимые нити и срастаются со мной, с моим телом, даже с костями. Какая-то первобытная принадлежность, зависимость от этого нечеловека."

"Невольно подчиняясь порыву, я сама положила ладони ему на грудь и почувствовала, как дико колотится его сердце, а от ощущения горячей плоти меня саму бросило в жар…И в этом жаре уже не было страха, как будто мои руки заворожены этим прикосновением, они гладят по выпуклым мускулам, и пальцы касаются бархата кожи над распахнутым воротом рубашки.