Прошу вас перейти в другой вагон и по возможности вызвать милицию для их задержания. Всего вам хорошего и счастливого пути.

Прихватив свою спортивную сумку с сидения, парень легко повесил ее на плечо и засунув руки в карманы полупальто, быстро пошел по проходу на выход. Электричка уже тормозила на станции Салтыковская. Спасенная парочка кинулась за ним следом.

— Спасибо вам большое! Вы настоящий герой, — крикнула девушка уже ему в спину.

На что тот, оглянувшись, смущенно улыбнулся и на прощание просто махнул рукой, показывая, что мол, пустое это все.

* * *Выйдя из электрички, я потер скулу, в которую прилетел удар детинушки, и, нащупав приличную опухоль, чертыхнулся про себя. Больно блин. Вот же-ж скотина, мало я ему дал, надо было ему гаду еще и руку сломать для науки. Хотя, то как он лежал, когда я выходил из вагона, говорило о глубоком нокауте. Хорошо бы он там вообще кони не двинул. Все же в полете он крепко приложился затылком об жесткую деревянную спинку сидения. Будем надеяться, что голова у него чугунная, мозгов в ней мало и он благополучно отлежится. Поймать на пустом месте себе проблемы с милицией мне вот никак не улыбается. Советское правосудие всегда носило обвинительный характер, и за превышение необходимой самообороны мне легко пятерик впаяют за милую душу. Никто не будет разбираться, что этих ублюдков было пятеро, и что они могли меня запросто забить до смерти. Судья будет настаивать, что я, как комсомолец, должен был их сначала уговорить вести себя хорошо, и только потом, если бы добрым словом не получилось, тогда, как самбист разрядник, я должен был скрутить их и сдать в милицию, не принеся вреда драгоценному здоровью хулиганов. Вот только ни один судья не скажет, как это можно сделать практически. Здесь даже Федору Емельяненко пришлось бы их валить наглушняк, не считаясь со степенью воздействия на хрупкие организмы асоциальных элементов.

Ладно, это все лирика к делу не относящаяся. Теперь мне нужно как-то побыстрому свалить отсюда, не привлекая излишнего внимания. Сойдя с перрона, я увидел видавшую виды «шестерку», одиноко приткнувшуюся у сугроба рядом с закрытым ларьком Союзпечати. Из приоткрытого окошка водительской двери время от времени выходил легкий дымок и мелькал огонек сигареты. Я подошел к машине и, наклонившись к приоткрытому окну, вежливо спросил у водителя:

— Шеф, до Балашихи сколько возьмешь?

— А там куда? — окинув меня внимательным взглядом с головы до ног, спросил водила — крепкий седоволосый мужик в потертой рыжей дубленке.

— В центр, на Ленина.

— Чирик, — немного подумав, сказал водила.

— Пойдет, поехали, — кивнул я и, обойдя машину сзади, сел на переднее пассажирское сидение, поставив сумку с вещами себе на колени.