Я осознаю это перед зеркалом, наряжаясь в модный костюм и дорогую рубашку.

Смотрю на того чувака в отражении и единственное, о чем хочется его спросить: слушай, парень, а ты точно готов сделать ее несчастной собственными руками? Точно хочешь, чтобы она вышла за тебя замуж, потому что ты двинулся башкой и не оставил ей выбора?

Абсолютно уверен, что она любит тебя и готова принять, как есть?

И уродливый Марк Червинский, над которым смеялись все красотки школы и универа, тычет мне под нос средний палец, злорадно усмехаясь. Мы-то точно знаем, что он никуда не делся и все это время я только то и делал, что пытается стать хорошей стороной портрета Дориана Грея, а моя «червоточина» все это время гнила и портилась изнутри.

Я слишком сильно люблю свою адскую козочку, чтобы позволить ей мучиться с моими не выдрессированными насекомыми.

Как любит говорить Антон: «Мужика может стать мудаком, но мудак никогда не станет мужчиной».

Что, если Молька с самого начала была права, и я — банальный уже совершенно неисправимый бабник? Что пройдет время и я, сам не зная как, окажусь в койке с тупоголовой красоткой, а в это время моя умница-жена очень не вовремя пораньше вернется с работы?

От одной попытки представить любимый темный взгляд, полный разочарования и отвращения, меня нехило трясет.

И где-то в промежутках, пока мои пальцы хоть немного слушаются, я пишу проклятое сообщение: «Прости, я не могу…»

На самом деле, я хочу написать «Прости, я не могу тебя разочаровать, скажи, что ты будешь сильной рядом со мной…» и бла-бла-бла, но палец не вовремя соскальзывает с клавиши и сообщение улетает как есть.

Бля…

Блядь!

Я только что написал ей вот ту херню?!

— Марк Анатольевич…

Я слишком резко оборачиваюсь на голос моей секретарши, которая могла заявиться ко мне домой только в случае острой необходимости.

Телефон выскальзывает из ладони, потому что я слишком крепко его сжимаю, и задорно летит прямо в полный стакан коньяка, который я собирался распить для поднятия боевого духа.

— Марк… Анатольевич… тут важные документы…

Она точно смертница.

Я пытаюсь выхватить телефон, но вместо этого к чертям собачьим опрокидываю стакан, и он грохается на пол, с ног до головы поливая нас крохотными колючими осколками.

Визг. Кровь. Кровавая оргия и бледные мальчики.

И даже не сразу понимаю, почему вдруг реву. Ну или не реву, но по роже течет что-то теплое.

Провожу ладонною — и скриплю зубами от острой боли чуть ниже правого глаза. Снова туплю, потому что на пальцах явно не горючие слезы раскаявшегося бабника, а куда более прозаичная и повседневная вещь — кровь. И идет она, судя по всему, из торчащего в моей распрекрасной физиономии осколка.